Предрассветный ветер принес с сопки звуки – звяк лопаты, неразличимые голоса, нечто, напоминавшее смех. Там, на вершине, китайские солдаты долбили окоп. Скребли металлом гору, переговаривались. Кто-то произнес забавную шутку, вызвавшую смех.

Было странно слышать смех людей, которых через минуту станут убивать. Быть может, засмеялся именно тот, в чьем рожке таится роковая пуля.

– "Пост четыре", я – "Первый"!.. Доложите обстановку на сопредельной…

Коробейников заметил, как над Китаем чуть видно посветлело небо. В вышине разноцветно сверкали звезды, а у горизонта стало слабо мутнеть. В нежной пепельной мути скользнула струйка света, окружая кромку гор, делая их черными, плоскими. Казалось, кто-то дует на эту струйку, вдыхает в нее больше света, который течет над горами, белеет, желтеет, наполняется нежно-лимонным оттенком. Заря прибывала, длинная и ровная сверху, извилистая и волнистая снизу, какой ее делали горы, черные, лишенные объема на яркой латунной заре. Желтизна дышала, отслаивалась, в ней появилась красная нить, малиново-огненная, пламенеющая. И отчетливо стала видна седловина Джунгарских ворот, в которых копился свет. Плескался в черном тигеле гор, переплескивался через край. Свет усиливался поминутно, лился в степь, перед ним бежали тени, сопка, окруженная светом, бросала удлиненную тень, лица солдат под касками казались худыми, бледными, с тенями вокруг ртов и носов. Черной синевой светились стволы автоматов.

– Я – "Первый"!.. Квитко, приступай!.. Работают обе коробки!.. Дистанция двести метров!..

Коробейников видел, как из мглы, отделяясь от недвижных теней, обнаруживая себя скольжением, стал приближаться к сопке транспортер, приземистый, бесшумный, как скользкая ящерица. Застыл среди тенистых бугорков, почти невидимый. Гулкие, резкие выхлопы, тугие удары, упругие частые стуки наполнили воздух. От "бэтээра" полетели к сопке красные секущие брызги, длинные искры трассеров. Упирались в склон, шарили, подымались к вершине, впивались в верхнюю кромку. Промахивались, улетали в мглистую степь.

Коробейников, приподнявшись, слушал гулкие, рвущие воздух удары. Видел, как в сумерках пузырится крохотное желтое пламя у пулеметного дула, изрыгавшего крупнокалиберные очереди. Пули со стальными сердечниками буравили камни, отстригали вершину, долбили сопку, подымая над ней облачко светлой пыли. С другой стороны, подкравшись, ударил второй транспортер, пылко, туго вколачивая в воздух пузырящийся звук, всаживая в сопку красные гвозди.

Два "бэтээра" обрабатывали вершину, соединяя на ней пулеметные трассы. Вершина дымилась, искрила, словно на ней шла сварка и ее приваривали к заре. На латунном листе – темная вершина, окруженная кудрявым дымком, в который вонзаются красные электроды.

От вершины в сторону первого "бэтээра" полетели встречные трассы, тоньше, реже, неуверенным веером. Мелкие стуки китайского пулемета затаптывались, забивались грохотом крупнокалиберного оружия. Следом с сопки покатился по воздуху красный уголек, словно кто-то стряхнул с сигареты пепел. Комочек ударил в степь, отскочил, прыгая, как мячик, унесся в темноту, и там грохнул короткий взрыв промахнувшейся гранаты.

– Держи дистанцию, Квитко!.. Не подставляйся гранатометам!.. – Трофимов управлял стрельбой. В голосе его были раздражение, азарт, беспощадная страсть, сводящая на вершине сопки раскаленную сталь, оптику пулеметных прицелов. – Меняй позицию, Квитко, черт бы тебя побрал!..

Из окопа слабо плеснул свет, размазал сумерки, упал, не достав "бэтээр". Превратился в белую звезду недолетевшего термитного заряда. Транспортер, не прекращая стрельбу, двинулся вокруг сопки, высекая из нее блестки. Скрылся за горой. Стучащие очереди стали глуше. Промахнувшиеся трассы вылетали из-за вершины, гасли в небе. Второй транспортер пошел по дуге, приближаясь к группе захвата. Остановился у нее за спиной, оглушая, посылая над головами солдат малиновые брызги. Огненные ножницы состригали вершину, ровняли, делали плоской, сыпучей.

Коробейников увидел, как из окопа на вершине горы поднялся в рост человек. Его окружало пламя. Он сбивал огонь, извивался, размахивал руками. Горели рукава, как огненные крылья. Кинулся вниз пылающим факелом. Рухнул, ворочался, охваченный жидким огнем. Замер. Горел, как кусок жира. Растекался по склону сальными ручейками света.

– Термит загорелся… Пуля угодила в термитный заряд… Поджаренный китаец… – Трофимов отжался на руках, тянулся вперед, и в его округлившихся глазах мерцали две ртутные точки – отражение сгоравшего человека.

Пулемет на горе молчал. Света становилось все больше. Степь была полосатой, нежно-розовой. В этой степи Коробейников присутствовал при истреблении чужеземцев, которые корчились в окровавленном окопе, харкали кровью, подхватывали выпадавшие из животов кишки. Сгоравший на склоне китаец передавал сквозь пространство свою нестерпимую боль, от которой Коробейников обморочно упал на песок, заслоняясь близкой подошвой лежащего впереди солдата.

"Боже, ты даешь мне все это увидеть!.. В этом твое назидание?.. Ты устроил все это, чтобы я мог узреть?.. Что же мне с этим делать?.." – вопрошал он, слыша, как шумит над головой растерзанный пулями воздух, и в эту безвоздушную трубу мчались пули, проносился узкий огонь. Казалось, на вершине сопки раскалываются стеклянные вазы, сыплется блеск осколков.

Кромки гор раскалялись. К ним подкатывалось невидимое солнце, готовое показать маленький огненный край.

– Лаптий, подымай группу захвата!.. Чтобы солнце вас не слепило!.. – Трофимов сунулся к сержанту, выталкивая кулак к вершине, словно хотел выбить солдат из песчаных лунок, куда они испуганно вжались. – Квитко, прекратить огонь! – Полковник придавил к злым губам рюмочку микрофона. – Подымаю группу захвата!.. Прекрати огонь, капитан!..

"Бэтээры" умолкли. Ближний стал откатываться. В утреннем свете виднелись скосы брони, протектор толстых колес, задранный ствол пулемета. И в этом светоносном небе сипло и зло прозвучало: