Нагнал над стеклянным куполом дерева. Упал, придавливая зонтиками растопыренных крыльев. Вонзился острыми коготками в мохнатую горбатую спинку. Нимфалида, лишенная возможности лететь, колотила крыльями в тугие крылья самца. Стала падать, планировала, чувствовала, как в тельце ее ударяет напряженная, страстная плоть. Протиснулась внутрь, впрыскивая горячее едкое семя, от которого вся ее нежная, защищенная хитином мякоть стала сотрясаться, дрожать. Не сопротивляясь, спланировала в траву, замирая на стебле. На ней верхом, сложив крылья в плотный черно-изумрудный конус, восседал самец, вталкивая раскаленные, жгучие капельки в ее лоно, переполненное яичками. Огненная роса касалась яичек. Оплодотворенные, они начинали свой рост. Бабочки сидели в траве, сжимали и разжимали спирали хоботков, сотрясали склеенные тельца.

За лесами проплыло зарево удаленного города. В открытом люке – бело-синяя, драгоценная, трепещущая звезда. Вторая сотня километров по пустынным снежным пространствам. В свете прожектора просверкала стеклянным мехом грациозная, перебегавшая дорогу лиса. Сквозь броню, как сквозь линзу, вонзается в бок сфокусированный ледяной язычок, жалит ребро. Колонна мчится в ночи, перепрыгивает пустые поля, перелетает застывшие реки. Кажется, летит над лесами огромный дракон, поджав когтистые лапы, выгибая железный хвост, брызгая в ночь слепящим жестоким светом.

Крохотный придорожный поселок. Старинный монастырь, беленые стены, мучнисто-белая церковь с каменными завитками наличников. Узкое, янтарно-розовое, светящееся окно. За морозными стеклами, среди свечей и лампад, монахи в черных одеждах творят всенощное бдение. Кладут поклоны перед золотыми иконами. Перелистывают тяжелую, с красными буквицами, книгу. Читают апокриф. В нем рассказано о ином бытии, иной возможности жить, иной истории, которая не кончается Страшным судом, падением звезд на землю, океанами крови, но не имеет конца, превращая землю в дивный Рай с бессмертными, достигшими совершенства людьми...

Дремлю, прислонившись плечом к ватному бушлату солдата. Ракета, идущая следом за мной, присутствует в моем сновидении. В ее голове – тихая золотая часовня. Раскрыта священная книга. Краснеет узорная буквица. Ангел с золотыми крылами перелистывает страницу, произносит тягучие, сладкие, как мед, словеса. Второй ангел в прозрачных лунных одеждах летит над броней транспортера.

В морозном небе, среди дымных, мерцающих звезд, скользит чуть заметная искра. Американский спутник-разведчик чертит русское небо, выискивая в полях колонну.

Бабочки-любовники притихли на тонкой травинке, наклонив ее своей тяжестью. Нимфалида выгибала вверх дужку сочного тельца. Самец сладострастно прилип, выдавливая в лоно бабочки клейкие животворные капли. Крылья самца, черные, с изумрудными лампасами, были тесно сжаты. Крылья самки раскрыты, с непрерывной, сладостной дрожью. Казалось, их окружает едва различимое свечение. Крохотные золотистые нимбы сияли над их головами. В нимфалиде созревали малые корпускулы жизни. В каждой таился образ будущей бабочки, микроскопическая изумрудная искра, хрупкий луч невидимой синей звезды, под которой в первые дни творения была создана родоначальница нимфалид.

Самка утолила влечение, поглотила семя самца. Прислушивалась к росту в переполненном жизнями чреве. Теперь самец был ей в бремя. Она попыталась освободиться. Лапки самца, как в судороге, вцепились в нежный загривок. Крылья, как створки раковины, сомкнулись намертво. Он был не в силах прервать наслаждение.

Бабочка, неся на себе самца, медленно поползла по травинке. Как стеклянный луч, мелькнула изумрудная ящерица, ударила в бабочек раздвоенным языком, промахнулась. Нимфалида вспорхнула.

Медленно подымалась вдоль дерева, не в силах освободиться от ноши. С ветки сорвалась шумящая, в переливах синевы, хохлатая птица. Ударила длинным загнутым клювом. Удар достался самцу, сломал ему крылья, оторвал от самки. Смятый самец, пронзенный клювом, исчезал в горле голодной птицы. Самка, почувствовав облегчение, перепуганная птицей, неслась что есть силы, совершая броски и взлеты, с колотящимся крохотным сердцем, с драгоценной живой поклажей, распиравшей мягкое тельце.

Глухая ночь с красным туманным месяцем над кромкой густого леса. Колонна достигла района пуска.

В запретной зоне, окруженная по периметру постами и следящими системами, в бронированной непроницаемой капсуле, таится "координата" – широта и долгота безвестной точки, ускользающе-малой, не отмеченной на карте ни городом, ни хутором, ни деревенским проселком. Сосна с мерцающей сквозь крону звездой, посылающей в "координату" свой голубой хрустальный луч.

Колонна замирает, окруженная ртутным паром, призрачными тенями пробегающих мимо фар автоматчиков. Спрыгиваю в мелкий снег, хрустнувший мерзлыми травами. Регулировщики в белых касках машут флажками, заманивают ракету в лесную белесую просеку. Установка, качаясь, переваливаясь на тяжелых колесах, медленно уходит вперед, неся перед собой пылающий сноп лучей. Озаряет стволы, снег на ветвях, опушку с бурьяном. Машина сопровождения, колыхая коробом, следует в ребристой колее, выдавливая из-под снега воду разбуженного болота. Остаюсь за чертой оцепления, наблюдая приготовления к старту.