Наконец здоровяку удалось стянуть с эшафота труп под дружное:

— Поделом лешему!

— Кто его так?

— Давно пора казнить этих разбойников!

— Чего вешать и тут же снимать?

— Что он натворил?

— Молчать! — взвился над площадью рёв Тима.

Чудесная метаморфоза! Многоглавое вопящее нечто превратилось в молчащего кролика, кроткого и перепуганного. Обожаю, когда железная воля шерифа срубает жидкие ростки чужой.

Марк соизволил увидеть меня — пялиться прямо в него пришлось не так долго. Мог бы ещё пеной изойти: как же он меня ненавидит…

Да он ранен! Кто это с ним так?

— Повешен леший, — меж тем пояснил Тим, — но полиция к этому не имеет никакого отношения! Всё, что вы видите — самосуд Винчи! Более ничего — расходитесь. Расходитесь немедленно!

Людям не дано разбредаться молча — успел расслышать, как некоторые предложили и морщинистого мутанта затащить на рандеву с верёвкой. Умники… проще повесить дым.

Пора и мне удаляться.

Был на Площади. Винчи проучил бандита. Дали им расплодиться, как тараканам, как источающим заразу крысам.

Санитар нездорового общества. Общество облевали радиацией, прошлись по нему граблями войны и дали ему свободу деградировать. Теперь нужны санитары, как волки в лесу: не выжить, если не грызть больных…

Понимаю его, мне, как никому другому, возможно понять его. Я тоже из санитаров, моё ремесло — уничтожать ту мразь, что тянет людей на дно. Стараюсь, работаю, причём не без успеха.

На меня никто не обращает внимания. Серьёзно, никто и никогда не обращает. Эти глупцы словно бы не видят меня! Соберись я заявить о себе во всеуслышание, ухом не дёрнут.

Среди них мне мерзко!

Очнулась на столе Освальда несколько минут назад. В стороне на стуле пристроился сам доктор, а вокруг меня нарезает круги Уолтер. Кашляет на каждом шагу, руки скрестил за спиной и смотрит так строго, словно собрался дочь выговаривать.

Хладнокровный Манупла заверил, что ничего серьёзнее синяков да царапин у меня нет. Маньяк ночью не успел ничего со мной сделать, хвала небесам.

Сердце, чёрт… до сих пор колет адреналином — лучше не вспоминать того ужаса… Не пугалась так никогда.

— Как голова? — хлюпнул носом полицейский.

— В порядке, — ответила я. — Холодно.

— Одежду принесли, — поднялся доктор и передал мне куртку с шапкой. — Чаю хотите?

Уолтер, занятый массированием мясистого шрама, глупо покосился на Освальда. Тот, отнюдь, намёка не понял и уверенной походкой прошагал в спальную комнату. Загремела посуда.

А вот и мои сапоги. Пока обувалась, усач решил пересказать события ночи:

— Услышал тебя во время патрулирования улиц. Скажу сразу: Душегуба не разглядел. Сама понимаешь, темно было.

— Понимаю, Уолтер, не распинайся.

— Да ты, никак, уже оправилась, — усмехнулся остроносый.

— Просто продол…

— Вам с сахаром? — подал голос доктор Манупла.

У Уолтера даже уголки рта нервно задёргались, когда смысл услышанного улёгся в голове. Сделав шаг в сторону распахнутой двери, он выкрикнул в ответ:

— Откуда у тебя сахар?

— Накопил звонов, купил у челнока. Мы часто с Марком пьём. Он не рассказывал?

— Нет. Ты вообще о ком говоришь? Это же Марк — первый жадина в Гаваре!

Освальд какое-то время не отвечал. Затем раздалось:

— Так вам с сахаром?

— Кейт побольше положи. Так вот, — вернулся полицейский к жуткому нападению, — я уже почти догнал, как он сбросил тебя и поддал ходу. Бросил тебя у самых ворот армейских складов — оставить тебя одну я не мог, так что ублюдку удалось скрыться.

— Он в складах спрятался?

— В складах. Марк излазит их вдоль и поперёк…

Излазит? Поганый комок выкатился из лёгких, позволив свободно выдохнуть. Признаться, боялась даже спросить:

— Марк жив?

— Разумеется, жив! — с сарказмом сотряс головой Уолтер. — Что ему станется? Получил по макушке, крови немного потекло. Когда дотащил тебя до дома, он уже вовсю прыгал. Рвался Душегубу рёбра переломать, драчун тоже мне… В любом случае, на произошедшее он отреагировал бурнее.

— Рада за него, чёрт, — сложно передать, какие камни с души свалились.

Пока я приходила в себя, уткнувшись в носки своих сапог, тяжёлая рука Уолтера опустилась мне на плечо. Подняв глаза, уставилась взглядом прямо ему в лицо, столь суровое и сосредоточенное, что становится дурнее, чем при мысли о смерти Марка.