– Ну что ж, в таком случае я позвонил не зря, – сказал Шаланда. – Если старик заговорил, значит, ты многое знаешь и становишься опасным для пиджаков. Значит, тем более тебе нужно быть осторожным. Береги себя, Паша. И еще... Догадываюсь, что старик сейчас у тебя?

– Да, – кивнул Пафнутьев.

– И его береги.

– Понял. Спасибо. До скорой встречи.

Пафнутьев ожидал, что Шаланда что-нибудь скажет на прощание, но тот, помедлив, повесил трубку. Похоже, он действительно звонил из автомата. Неужели его так плотно обложили, что он не может позвонить из своего кабинета? – озадаченно подумал Пафнутьев и впервые осознал, что и он может оказаться в кольце. Как бы там ни было, пока он жив, пока жив старик, допрос надо провести не откладывая.

– Продолжим, – сказал Пафнутьев. – Руку Спиридонова вам подбросили два амбала в малиновых пиджаках. Я правильно понял?

– Не совсем... – Чувьюров некоторое время сверлил Пафнутьева своими серыми глазами из-под кустистых бровей, словно не решаясь произнести что-то важное. – Они не подкинули мне руку. Они мне ее вручили.

– Это как? – откинулся Пафнутьев на спинку стула.

– Очень просто. Позвонили в дверь, я открыл, они стоят... Вот, говорят, возле вашей двери какой-то предмет валяется, может быть, это вы потеряли. И протягивают мне этот сверток. Я вернулся в квартиру, развернул... Сами понимаете, чуть было не отрубился. Но отошел, рассмотрел повнимательнее. И, конечно, увидел якорек, чего уж там, увидел. И сразу все понял.

– А скажите, – Пафнутьев помялся. – Пальцы найденной руки были сложены в кукиш... Это что-то значит или случайно они так сложились?

– Это надо понимать так, что Петр Иванович мне с того света кукиш посылает... Добить меня этим хотели. А наутро я достал штык и начал его готовить к работе.

– К какой работе?

– Серьезной. Я сделал то, что хотел. Петр Иванович не будет на меня в обиде. Я и за него рассчитался, и за себя.

– В каком смысле за себя?

– Мне не жить, я знаю... Не вы, так они добьют. Для меня это без разницы. Добивайте. Чтоб руки у вас остались чистыми, можете меня даже выпустить... Тогда добьют они. – Чувьюров произнес все это без обиды, без гнева, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. – У них это хорошо отлажено.

– Круто... – Пафнутьев помолчал. Наконец он начал понимать то, что произошло, и, записывая слова старика в протокол, уже знал вопрос, который надо задать, чтобы вся картина происшедшего выстроилась без просветов и неясных пятен. – А что случилось с Петром Ивановичем?

– Вы что, в самом деле не знаете?

– Понятия не имею.

– Убили Петра Ивановича.

– За что?

– Подзадержался он на этом свете, подзатянул с уходом. Вот его и поторопили.

– А вам кукиш от него?

– Да... Намекнули, что и мне пора в дорогу. А я не внял. Не пожелал их намеки понять.

– А штык откуда?

– С войны еще остался, – голос Чувьюрова неожиданно потеплел. – Он был в хорошем состоянии, я его берег. Все-таки память... А тут еще и для дела сгодился. – Старик улыбнулся, и не было в его улыбке ни сожаления, ни раскаяния. Так может улыбаться человек, который, сделав большую тяжелую работу, усталый и спокойный, присел отдохнуть.

– А теперь, дорогой Сергей Степанович, расскажите толком, что произошло, что за всем этим стоит?

– А скажите и вы, мил человек, откровенно... Мне что, расстрел светит?

– Нет, – твердо сказал Пафнутьев.

– Почему? Ведь я сознательно и злоумышленно отправил на тот свет двух молодых здоровых членов общества! – В глазах у старика засверкали озорные искорки.

– А потому, мил человек, – ответил Пафнутьев, – что следствие веду я, я же буду писать и обвинительное заключение. И пока не вижу необходимости предлагать высшую меру наказания.

– Прокурор вас поправит.

– А поправит – будет другой разговор.

– Ну что ж, – Чувьюров вздохнул. – Вы и сами обо всем догадываетесь, но если уж требуется для протокола... Дом наш видели? Сталинской еще постройки. Когда-то он был на окраине города, а сейчас оказался в самом центре. Большие квартиры, высокие потолки, удобное расположение... Хороший дом. И жили в нем люди, которые очень давно, за какие-то свои смешные заслуги, вроде спасения Родины или разгром фашизма, получили там жилье. А сейчас, когда состарились, многим и жить оказалось не на что, поскольку пришли такие счастливые, такие свободные времена, что можно и не питаться вовсе. Пенсии хватает на неделю... И появляются однажды молодые улыбчивые люди, долго извиняются за беспокойство и в конце концов говорят... Петр Иванович, ну что ты, бедолага, маешься? Хочешь жить по-человечески? Без забот и хлопот? Хочешь? Живи. Каждую неделю будешь получать коробку с продуктами, с хорошими продуктами. Штаны прохудились – вот тебе штаны. Шапка протерлась и облезла – бери новую шапку. И пусть твои последние годы будут светлы и веселы. А ты сделай самую малость – завещай нам свою квартиру. И долгих тебе лет жизни. Так примерно говорили очаровательные молодые люди. Подсунули моему Петру Ивановичу какие-то бумаги, подписали какие-то обязательства, договоры составили... Туфта все, липа. Да и эти документы почему-то стали пропадать. То одной не найдет, то другая затеряется...

– А коробки с продуктами? – спросил Пафнутьев.

– Приносили. Все честь по чести. Первый месяц, второй... Полгода... Цветет Петр Иванович, щечки румянцем налились, голосок окреп, сделался бодрым, уверенным. К нему уж другие старички потянулись, дескать, и нам бы так устроиться в жизни. А эти самые молодые да улыбчивые уж тут как тут... Ради бога, говорят, всегда готовы, понимаем ваши жизненные трудности. И опять бумаги, договоры, коробки с кефиром и сосисками, мороженой рыбой да пряниками к чаю.