Я вздремнул, скорчившись поперек неудобных кресел и просыпаясь от каждого толчка. Несколько раз в купе пытались сесть другие пассажиры, но, увидев меня, разворачивались и шли дальше. Мне это одиночество было как нельзя кстати.

Я думал о тех двух жизнях, что отнял. Одну почти голыми руками, другую с помощью пистолета. Резать мне понравилось больше, но в стрельбе нашлось свое очарование, вуайеристское наслаждение от того, что приканчиваешь человека из-за угла. Чувствуешь себя чуть ли не богом, который вершит судьбу мановением руки.

Я пересел на ночной поезд, проходящий через Сонас. После нашей стычки с Кардиналом прошли ровно сутки. Я еще жив, играю со смертью, подбираюсь на шаг ближе к могиле. Костлявая, должно быть, недоверчиво качает головой, ворча: «Некоторые не умеют уходить вовремя!»

В поезде стояла тишина, пассажиров раз, два и обчелся. Без труда отыскав свободное купе, я устроился поуютнее и протянул руку, чтобы задернуть шторы. И обомлел. Кромешная тьма за окном превратила стекло в черное зеркало. Я снял очки и шляпу, положил их на соседнее сиденье и во все глаза уставился на свое отражение, устало гадая, когда же кончится этот маразм.

Я смотрел на свое лицо, поцарапанное, порезанное, изувеченное Кардиналом. Расшибленный в лепешку нос, борозды на щеках. Изжеванное ухо. Вспухшие губы и синие скулы.

Все восстановилось.

Осталась легкая синева под глазами. Чуть искривленный нос. Несколько мелких царапин. Больше ничего, как корова языком слизала. Я осмотрел руки. Изодранные и разбитые костяшки — в полном порядке. Ладони, рассеченные осколками вазы, — даже рубца нет. Я встал и подпрыгнул на месте. Ни боли, ни скрипа сломанных ребер. Все кости срослись. Раны зажили. Как будто и не дрался, как будто кровавая схватка с Кардиналом не на жизнь, а на смерть мне просто привиделась.

В Сонасе я не сошел. Не собирался облегчать работу преследователям. Пусть эти засранцы отработают свои деньги. Я смотрел в окно на проплывающую мимо неожиданно большую станцию. Никаких признаков встречающей делегации. Возможно, они поджидают с той стороны, на выходе. Не все же такие клинические идиоты, как Винсент.

Выйдя на следующей станции, я взял такси до Сонаса.

— А что не на поезде-то? — проворчал таксист. — Всего один перегон, и вы там. — Некоторые в упор не видят собственной выгоды, даже если она вцепится им в зад.

Он высадил меня в центре городка и пошуршал обратно. Я огляделся по сторонам. Проехал молочный фургон. Водитель приподнял форменную фуражку в знак приветствия, я кивнул в ответ. Бегущая мимо кошка метнула на меня хитрый взгляд и потерлась о мои ноги. И больше никого на улицах. Тихо, как в могиле. Я так долго прожил в большом городе, что успел позабыть о таких тихих местечках — о городках, где поутру не тянутся по домам уличные шлюхи, ночные рабочие, гангстеры и клубная молодежь, где вой полицейских сирен не разрывает тишину в любое время дня и ночи. Я смотрел, как дрожит над горизонтом восходящее солнце, и мне делалось не по себе. Тишина пугала. Отталкивала.

Я походил по улицам, закрывшись от рассветного солнца очками и шляпой, стараясь не смотреть на свое отражение в витринах. Не хотел видеть это гладкое лицо. Не хотел думать, что это означает.

Я бродил по улицам, и воспоминания наводняли меня. Я узнавал здания. Вот магазин спорттоваров, где мне купили первую теннисную ракетку. Лет шесть мне тогда было или семь. До сих пор помню ее — деревянная ручка, тугие пластиковые струны.

Кинотеатр. Полигон для подростковых сексуальных экспериментов. Первый поцелуй в пресловутом заднем ряду. Там я впервые потрогал девичью грудь, там моя рука впервые беспрепятственно скользнула вверх по узкому бедру соседки.

Маленький магазинчик на углу. Там я в девять или в десять лет воровал конфеты со старшими приятелями. Меня поймали. Перед глазами мелькнули ругающиеся родители, отец, идущий за ремнем.

Вот тут я купил газонокосилку, садовые ножницы и шланг, чтобы поливать газон в засушливое лето. Вот сюда я ходил стричься. Каждые шесть недель, как штык, с перерывом на пару подростковых лет, когда отращивал волосы. Вот парк — бесконечное летнее солнце, можно бегать в шортах, пулять шариками с водой в рассерженных мам, запутывать качели, мазать горки джемом — по фигу, если поймают. Вот бильярдная, лампы в паутине, раздолбанные кии, шары в щербинах, прыщавые, неуклюже обжимающиеся парочки, еще не доросшие до клубов.

Город сплошных воспоминаний. Я прожил здесь много лет, почти все школьные годы, всю взрослую жизнь, но, хотя шлюзы памяти наконец распахнулись, я никак не мог соединить обрывки вместе. Многие здания для меня не значили ничего, и людей я тоже толком не помнил. Смутно прорисовывались друзья, родные, я бы узнал их при встрече лицом к лицу, но не смог бы описать, если бы попросили. Словно только что начатый пазл — кусочек тут, кусочек там, но что в итоге получится, пока неизвестно.

Снова и снова попадалась та женщина — вот кого мне надо разыскать, она поможет собрать воедино отдельные кусочки головоломки. Эта женщина встречалась в воспоминаниях постоянно — ела мороженое в торговом центре, обнималась в кинотеатре, копала землю в саду. А у меня ни имени, ни вспышки озарения.