Кадет обучали наукам, распределенным на три отдела: 1) французскому и немецкому языкам, истории и географии, механике твердых тел, гидравлике и аэрометрии, архитектуре гражданской, географии математической, химии, основаниям экспериментальной физики, натуральной истории, военным экзерцициям, танцам, фехтованию, верховой езде; 2) арифметике и низшей алгебре, геометрии начальной и высшей, свойствам трех сечений конуса и «прочему до сего относящемуся»; 3) артиллерии, фортификации, фейерверочному искусству, рисованию и черчению. На умение «пускать фейерверки» традиционно обращалось особое внимание. Так, в истории этого учебного заведения сказано: «<…> занятие это имело педагогическое значение для будущих военных XVIII столетия. Вот как его определил сам Петр I в разговоре с прусским министром бароном Мардефельдом: „Я довольно знаю, что меня в рассуждении частых моих фейерверков почитают расточительным; известно мне также, что они стоят мне, в сравнении издержек на фейерверки при чужестранном дворе, весьма дешево, и теперешний, который вы ценили в 20000 рублей, не стоит 5000; а хотя бы и стоил гораздо дороже, однако ж оный почитаю я у себя весьма нужным, ибо чрез увеселительные огни могу приучить своих подданных к военному пламени, и их в оном упражнять; поелику я приметил из опыта, что тем менее страшимся военного пламени, чем более привыкнем обходиться с увеселительными огнями“» 23.

Для обучения экзерцициям полагалось выезжать в «пространное место, которое в городе сыскать не можно», поэтому на два месяца выезжали в лагеря, оставив на время все прочие науки и «производя одни только экзерциции». Экзерциции были сложные: конная и пешая, солдатская и унтер-офицерская, «особливо маршировать вперед, вбок, накось и назад тихо, посредственно и скоро». Следовало научиться «без замешания и проворно наполнить во фронте места, упалые во время сражения», «различие знать барабанных боев» и т. д. Выпускники корпуса непременно должны были освоить «художество воинское», под которым понималось: «каким образом офицеру во всяком фронте обращаться; как в роте и в полку повеления давать, как стрельбу производить; <…> всему, что в военном уставе предписывается»; «во что солдат, полк, рота становятся содержанием; в какие сроки получают вещи мундирные и амуничные, как оные вещи раздаются и употребляются <…> и при жаловании, какие у кого вычеты чинятся». Кроме «художества воинского» существовала в программе обучения и «наука военная»: «как всякий фронт устроить, зачав от фронта ефрейтора даже до фронта полкового, и как в оном поступать; <…> как маршировать, где какое прикрытие употреблять, каким образом с конвоями и деташментами поступать, как лагерем становиться и его укреплять и что при том примечать надлежит» 24. Но и это было далеко не все, что требовалось офицеру, которому, по мысли графа П. И. Шувалова, предписывалось «читать всех военных авторов и делать на них рефлекцы; рассуждать о всех знатных баталиях и акциях, и рассуждать те погрешности, от чего они потеряны, и те случаи примечать, чем выиграны, рассуждать же о настоящих политических делах в Европе и о военных силах других держав» 25.

Проект генерал-фельдцейхмейстера подчеркивал значение географии и истории, впервые введенных в число наук, преподававшихся кадетам: «Знание гистории и географии политической нужно всякому, а необходимо дворянину, к военной службе приуготовляющемуся; гистория, открыв завесу древности, представит великих героев и полководцев; там увидит он лакедемонянина, сопротивляющегося с малым числом людей бесчисленной Ксерксовой силе, увидит побеждающего Павзания, представится ему мудрое и осторожное предводительство Ксенофонтово, увидит Александра с малым числом великие войски гонящего, и наконец, увидит великих римлян, вселенную в трепет приводящих; напоследок представятся ему восходящие и разоряющиеся царства, поверженные области и новые из них рождающиеся; все сие молодой человек, собрав в мыслях своих, несравненную пользу получить себе может; он, разбирая характер Сарданапалов, гнушается роскошному и сластолюбивому житью, а гнушаяся оному, самой роскоши и сластолюбию гнушается; удивляяся мужеству Леонидову, завидует ему, а мысли к подражанию склоняются <…>». Граф Шувалов был уверен, что история «больше в сердце молодого человека добродетелей вливает, нежели наистрожайшее нравоучение, а сколько подает военнослужащему пользы, того и описать не можно <…>», а «география политическая научает молодого человека: разделение земель, положение их, образ правления, показывает границы соседства, описывает корабельные пристанища, реки, озера и прочее, и тако возможно ли сомневаться, что знание сего офицеру нужно» 26.

Стремясь «с сердечным участием» обеспечить будущих офицеров-дворян знаниями, развивать их кругозор и прививать нравственные начала, сам граф Петр Иванович Шувалов отнюдь не являлся образцом добродетелей. Он выдвинулся на высшие должности благодаря счастливому стечению обстоятельств: его жена Мавра Егоровна, урожденная Шепелева, пользовалась особой доверенностью императрицы Елизаветы Петровны. За период с ее вступления на престол и до 1748 года граф Шувалов прошел путь от первого придворного чина камер-юнкера до генерал-лейтенанта, получив высшие ордена Российской империи, значительные земельные пожалования, графский титул и должность генерал-адъютанта, но всегда, по словам Д. Н. Бантыш-Каменского, «желал большего и приступил к исполнению обдуманного плана». В числе придворных любимцев состоял тогда Бекетов, молодой человек красивой наружности, который по выпуске из кадетского корпуса в один год был произведен в полковники и стал генерал-адъютантом графа А. Г. Разумовского. Шувалов опасался, как бы со временем новый баловень фортуны не взял над ним перевеса. По этой причине он «вкрался в сердце неопытного юноши, выхвалял красоту его, чрезвычайную белизну лица и для сохранения на нем всегдашней свежести дал Бекетову притиранье, которое навело угри и сыпь. Тогда графиня Мавра Егоровна присоветовала Императрице удалить Бекетова от Двора, как человека зазорного поведения». Место Бекетова заступил Иван Иванович Шувалов, брат графа Петра. «В то время, как Иван Иванович, оставляя в покое зависть, не помышлял о приобретении богатства и наград», граф Петр Шувалов в полной мере реализовал свои возможности брата фаворита. Он стал кавалером ордена Святого Андрея Первозванного, «получил достоинство» генерал-фельдцейхмейстера, был пожалован конференц-министром, распорядителем «деланных вновь по его проекту медных денег», которые он имел право раздавать под проценты дворянам и купцам, управлял Артиллерийской и Оружейной канцеляриями, по важным делам присутствовал в Правительствующем сенате, исходатайствовал себе лучшие горноблагодатские казенные железные заводы и монополизировал поставку вин в Санкт-Петербург. Дело дошло до того, что князь Я. П. Шаховской однажды в присутствии брата Ивана Ивановича обратился к нему с предложением: «Ваше сиятельство! Теперь вы уже довольно богаты и имеете большие доходы, а я, при всех высоких титлах своих, и не мыслил еще о каких-либо приобретениях! Дадим в присутствии Его Превосходительства честное слово друг другу: отныне впредь не заниматься более увеличением нашего достояния, не следовать влечению страстей своих, отступая от обязанностей и справедливости, но идти прямым путем, куда долг, честь и общая польза сограждан будет нас призывать. Тогда только я соглашусь носить имя вернейшего друга Вашего» 27. Типичная картина для «безумного и мудрого столетия»: ненавидеть пороки и являться их носителем, твердо знать, где находится добродетель, и двигаться к ней окольными путями, сочетать крайнюю форму стяжательства и честолюбия с готовностью сложить голову за царя и отечество. Вспомним верного сподвижника Петра I, «полудержавного властелина» Александра Даниловича Меншикова! В поведении российских вельмож была своя логика: чем богаче и сановитее они были, тем громче звучал их голос у трона, тем решительнее они брались за решение государственных проблем. Впрочем, придворный образ жизни, налагая определенные обязательства, некоторым образом провоцировал «больших вельмож» к корысти и стяжательству. По словам блестящего знатока эпохи Е. В. Анисимова, «столичное дворянство было обязано украшать дома французской мебелью, картинами, иметь великолепный выезд, массу лакеев, поваров и содержать „открытый стол“, чтобы <…> быть в состоянии угостить внезапно нагрянувшую императрицу с огромной свитой так, как если бы приготовления к приему велись загодя» 28. Так, канцлер М. И. Воронцов сокрушенно писал Елизавете Петровне: «…принужден был покупать и строить дворы, заводить себя людьми и экипажем и для бывших многих торжеств и праздников ливреи, платья богатые, иллюминации и трактаменты делать» 29. Но, обращаясь к графу Шувалову, князь Шаховской, вероятно, был уверен, что его слова найдут отклик в сердце друга, потому что в сознании людей присутствовал нравственный идеал, к которому следовало стремиться. В связи с этим Е. В. Анисимов приводит мнение Г. А. Гуковского, автора «Очерков по истории русской литературы XVIII века»: «Тип, образ идеального человека „создавался как бы вне своей жизни, как идеальный облик бытового сознания дворянина, правомерно занимавшего высокое место в сословной лестнице и претендующего на самостоятельность“» 30. В конце концов, все они начинали учиться с Псалтыри и Часослова. В исходе жизни, на одре болезни, выпустив из своих рук бразды власти, граф Петр Шувалов окружил себя духовенством и искал утешения в религии. По словам того же историка, вельможа, воспетый М. В. Ломоносовым, действительно оказал немалые услуги Отечеству: «Анализ многолетней деятельности Петра Шувалова позволяет отметить присущее ему и довольно редкое у его современников качество — чувство нового. В сочетании с честолюбием, энергией, властной уверенностью в правоте (а иногда и в безнаказанности) это свойство ума и характера выдвигало Петра Шувалова из среды его коллег по Сенату, предпочитавших по словам Я. П. Шаховского, „ставить парусы по ветру“, избегать всякой инициативы и — как следствие этого — ответственности. Шувалов действовал иначе. После смерти Петра Великого в России, пожалуй, не было другого государственного деятеля, который бы подобно Петру Шувалову так живо откликался на всякое предложение, новую идею и поощрял на этом пути своих подчиненных» 31. Достаточно вспомнить о Соединенной артиллерийской и инженерной школе и ее выпускнике, Михаиле Илларионовиче Кутузове, в котором ярко воплотились характерные приметы времени…

Курс наук в Артиллерийской и инженерной школе определялся способностями кадет: менее способные заканчивали учение раньше, находя себе соответствующее применение в жизни, а более способные продолжали службу в кадетском корпусе. К последним и принадлежал М. И. Кутузов. В списке преподавателей школы за 1760 год значился «кондуктор 1-го класса Михаила Голенищев-Кутузов, 14 лет» 32. При зачислении в корпус он благополучно миновал чины кондукторов 3-го и 2-го классов и теперь уверенно шел к офицерскому чину, сочетая преподавательскую деятельность с получением необходимых для производства знаний. Занимался он, согласно правилу, введенному Шуваловым, по индивидуальному плану, то есть посещал только те занятия и тех учителей, которые были ему необходимы. Учился он отлично; в формулярном списке за сентябрьскую треть 1760 года отмечено, что «науку артиллерийскую, инженерную нарочито, языки немецкий, французский весьма изрядно знает и обучается с крайним прилежанием» 33. К началу 1761 года юному Кутузову удалось досрочно овладеть полной программой обучения в корпусе: 28 февраля 1761 года после строгого экзамена он получил первый офицерский чин. Аттестат, подписанный директором корпуса, артиллерии обер-кригскомиссаром М. И. Мордвиновым, свидетельствовал, что с 20 октября 1759-го по 28 февраля 1761 года он проходил службу в школе: «науку инженерную и артиллерийскую знает; по-французски и по-немецки говорит и переводит весьма изрядно, по латыни автора разумеет, и в истории и географии хорошее начало имеет; состояния доброго и к перемене достоин» 34. Выпуск в офицеры на действительную службу ранее положенного срока допускался только в том случае, «разве которые отменное пред другими знание получат», и не иначе как по рассмотрении самого генерал-фельдцейхмейстера. Экзамены в корпусе должны были происходить публично. Кадет, особенно отличившихся на экзаменах, поощряли следующим образом: «Если из таковых к выпуску подлежащих по особливой их пред другими остроте и прилежности предусмотрится дальнейшая надежда к знатному просвещению в науках, то имеют таковые еще на несколько времени в классе оставлены быть и, конечно, не менее году или двух, смотря по обстоятельствам, и потом уже выпущены быть с награждением за науку еще одного ранга; буде же из оных кто способнейшим усмотрится по прилежности и наукам в кадетский корпус в офицеры, то и туда их производить» 35. В одной из последних биографий сообщается, что М. И. Кутузов, «исключенный из списков Артиллерийской и Инженерной дворянской школы 28 февраля 1761 года, убыл к новому месту службы» 36. Однако на соседней же странице говорится, что «по уже упоминавшемуся приказу графа П. И. Шувалова от 28 февраля 1761 года инженер-прапорщик Михайла Голенищев-Кутузов направлен в Инженерный корпус на освободившуюся вакансию вместо Михайлы Можарова, убывшего в Сибирь с секретной экспедицией» 37, из чего явствует, что он никуда «не убыл», но как «способнейший по прилежности и наукам» был оставлен служить в корпусе. По-видимому, его не очень-то устраивал такой поворот судьбы: вся его дальнейшая карьера указывала на то, что, получив образование и офицерский чин, он вовсе не хотел заниматься педагогической деятельностью. Он стремился в армию, чтобы стать настоящим солдатом, но, по-видимому, его отец придерживался на этот счет другого мнения. У Иллариона Матвеевича была своя правда: для юноши шестнадцати лет получить назначение в армию в мирное время — одно дело, другое дело — оказаться там в военную пору.

Биографы Кутузова никогда не обращали внимания на то, что период его пребывания в школе пришелся как раз на те годы, когда в Европе не сходило с языка имя мятежного «бранденбургского курфюрста». Европа переживала одно из самых затяжных и по тем временам жестоких военных потрясений — Семилетнюю войну, зачинщиком которой выступил король Пруссии Фридрих II. Он уже выиграл две войны, отхватив часть «австрийского наследства» — Силезию. На исходе царствования императрицы Елизаветы Петровны Россия оказалась втянутой в масштабный военный конфликт не на своих окраинах, а в самом центре Европы, сражаясь не за насущный выход к морям, а против чрезмерного усиления соседней державы, чтобы, «ослабя короля прусского, сделать его для России не страшным и не заботным» 38. Вдохновитель этой инициативы, канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, надеясь на «пропорциональные» английские субсидии, «полагал, что все обойдется „весьма легким образом, а именно чужим именем и с подмогою чужих денег“». Возможное столкновение с 200-тысячной прусской армией в глубине Германии казалось ему легким походом, в котором «генералам желанный доставится случай к оказанию своего искусства и своего характера; офицерство радоваться ж будет случаю показать свои заслуги. Солдатство употребится в благородном званию его пристойных упражнениях, в которых они все никогда экзерцированы быть не могут» 39. Главнокомандующий русскими войсками фельдмаршал С. Ф. Апраксин отбыл из Петербурга к армии с инструкцией, где говорилось, что армия должна была «такой вид казать», что «королю прусскому сугубая диверсия сделана будет тем, что невозможно узнать, на которое прямо место сия туча собирается» 40. Но в отличие от России Фридрих ждал войны и готовился к ней. К тому же, несмотря на упорное противостояние русских и прусских войск в битвах при Гросс-Егерсдорфе, Цорндорфе, Кунерсдорфе, он имел в России немало поклонников, в числе которых был наследник Елизаветы Петровны — великий князь Петр Федорович. Прусского короля иронически называли «поставщиком невест» для русского императорского двора: именно он способствовал брачному союзу между наследником престола и Софьей Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской, впоследствии Екатериной II. По словам В. А. Бильбасова, в те годы «цербстская княгиня, как и большинство мелких владетельных особ Германии, боготворила Фридриха II, его глазами смотрела на политические дела и его желания принимала за подлежащие исполнению приказания» 41. «Старый Фриц» или «Фридрих Великий» надолго сделался «властителем дум» многих военных, для которых его стратегия и тактика стали образцом для подражания. Это пристрастие к возмутителю спокойствия в Европе оказывало слишком явное влияние на ход боевых действий: главнокомандующие русскими войсками, предвидя скорую кончину Елизаветы Петровны, действовали в соответствии со сводками о состоянии ее здоровья, сообразуясь с настроениями великокняжеской четы. Сторонников Фридриха II среди русского генералитета было гораздо больше, чем приверженцев австрийского союза. При дворе ходил упорный слух, что Россия воюет, как позже выражался в таких случаях Наполеон, «из-за цвета лент»: поговаривали, что против Фридриха настроил обидчивую Елизавету Петровну австрийский посланник граф Брюль рассказами о мнимом неуважении, который тот ей будто бы оказывал. Как бы то ни было, Фридрих стойко оборонялся против возмущенной его вероломством Европы, то впадая в отчаяние на грани самоубийства, то воскресая духом…

Илларион Матвеевич занимал в Петербурге достаточно высокую должность, чтобы быть в курсе событий на театре военных действий и слухов, которые их окружали. Вероятно, состояние здоровья императрицы Елизаветы Петровны также не было для него секретом; к тому же историки утверждают, что Кутузов-старший был отмечен вниманием великой княгини Екатерины Алексеевны и пользовался ее «отличным уважением» до вступления на престол. Она вполне могла принять участие в семейном деле, дав совет поберечь юного и даровитого инженер-прапорщика. Она и впоследствии говорила: «Кутузова надобно беречь». 25 декабря 1761 года умерла Елизавета Петровна. Петр III, как и ожидали, немедленно заключил мир с Пруссией, получив от Фридриха II письмо со словами: «Я никогда не в состоянии заплатить за все, чем вам обязан…»

1 марта 1762 года приказом Военной коллегии Инженерного корпуса прапорщик Михаила Голенищев-Кутузов был назначен флигель-адъютантом к генерал-губернатору Петербурга и Ревеля генерал-фельдмаршалу принцу П. А. Гольштейн-Беку, ближайшему родственнику императора Петра III. Принц сам отобрал юного Кутузова, прекрасно владевшего немецким языком, для службы в своем штабе. Петр III намерен был продолжать войну, но уже в союзе с королем Пруссии…