Но тут смотрел враг. Я это видел, я это чувствовал, я это испытал на себе не один раз и раньше, до этой встречи, взгляд врага я узнавал сразу.

– Тебе сказал наш командир, чего же еще.

– А ты, сам, как бы ты сам рассудил? – Я видел, он наслаждается безнаказанностью, силой своей, своим превосходством – нас то всего лишь трое.

– Если б кто-то нарушил слово, что дал мне, я б ему не простил.

– Ну не простил, и что? Что бы ты сделал?

– Я бы не простил.

– А, понимаю, отцу бы нажаловался.

Взлетел я мгновенно, никто ничего еще и сообразить не смог, а Пивень уже лежал на земле, почти в безпамятьстве, бил я его нещадно, ногами. Меня схватили, Славка встал передо мной защитой, чтоб не напали, Валигура раскидал остальных защитников Пивня, но мы помнили, за кустами его ребята, надо спасаться, быстро, бегом за могилы! что там у нас есть из оружия, да, монтировка на тропке, меж могил, лопата, вот здесь, я ее видел, да, вот она, ну что там еще, уходим?

Выбрались мы спокойно, без потерь, миновали кладбище, пришли к Вовкиной усадьбе, она первая на пути нашего отступления, осмотрелись, нет, никто нас не преследует, не догоняет.

– Ну что, Валигура, что назавтра? Может, большой сбор? – Славку трясет от возбуждения.

– А вот завтра и посмотрим! Кто кого. Думаю, ребята, мы победили, иначе нас с кладбища никто бы не выпустил.

На Подгорной мы стали полными хозяевами. Никто против нас и пикнуть не мог.

– Всё, пацаны. Прекращаем по садам «шастать». Охранять теперь будем. Пусть наши соседи поживут спокойно! – решил, наконец, Валигура.

Набеги и «ватаги» Пивня на сады да огороды постепенно прекратились. В недоумении соседи, куда же это садовые «налетчики» подевались, не иначе ждать надо какой-то беды. А потом и привыкли – ни «беды», ни налетов.

Но мы помнили – Пивень обид не прощает. Договорились – по одному не ходить, держаться вместе, выходить на какие-то дела ватагой. Но так ведь долго продолжаться не могло. Есть же у каждого и свои дела. На базар, скажем, ватагой не пойдешь, купить там что-то, за чем мать послала. Да мало ли какие дела у каждого могут возникнуть?

Вот и мне однажды приспичило, пошел к Дыховычному узнать, когда кружок баянистов начнет работать. Отец пообещал купить баян, я и пошел узнать, долго ли на баяне учиться играть надо. Иду не торопясь, не глядя по сторонам. Вдруг кто-то сзади за штаны хватает. Повернулся, ударил по рукам. А вокруг уже человек пять или шесть, стоят, улыбаются. Пивень посередине. Тоже улыбается. Дружески так. Безобидно вроде.

– Должок у тебя перед нами, службовэць.

– Какой долг? Что-то не припоминаю.

– Ну как же. Вспомни – старое кладбище, там на горе, «высокая фигура». Деловая встреча, деловой разговор. А ты? Разбил дружбу, полез в драку, да еще и неожиданно. Не помнишь?

– Если я виноват, давай отойдем. Один на один. Что ж ты, с бригадой? Есть претензии – предъяви. Только не толпой. Или опасаешься в одиночку?

– Он ничего не понял, робя, помогите ему вспомнить. Круг вокруг меня начал сужаться.

– А ну, пацаны, ша! – раздался вдруг строгий голос позади толпы. – Что это вы? Так не справедливо! Вас вон сколько, а он один. Со мной хотите потягаться? Давайте лучше со мной!

– Да ладно, Костя, мы же по-доброму. Мы же не знали, что он «твой». Все, все – уходим.

Я посмотрел на своего спасителя. Вот это да! Да это же Костя Михайличук, знаменитый пацан. Партизанил в войну. В партизанском отряде воевал. Пацан, ему тогда четырнадцать лет было. Кто ж не знает его историю!

…Партизаны только отбились от очередной «чистки», каратели их преследовали который день. Но вот вроде чуть оторвались от мадьяр. «Чистили» партизан мадьяры – самые жестокие, самые беспощадные среди немецких карательных отрядов.

Партизаны разбили в лесу временный полевой госпиталь, подтащили раненых, врачи начали оказывать помощь, перевязки там, правка вывихов. Ждали хирурга. Многим надо было сделать несложные операции – повынимать засевшие в теле пули. Были ранения и посерьезней. Костю тоже зацепило в тех боях, прострелили ему плечо, пуля ушла навылет, но плечо надо подлечить. Его тоже определили в госпиталь. Вдруг – опять тревога в лесу. Их снова настигли каратели. Беспорядочная стрельба, паника, приказ госпиталю немедленно уходить. А куда, отряд окружен, сам пробивается с боем, стрельба уже у госпитальных палаток, кто мог подняться и уйти, те побежали, но слышно было, что мадьяры стреляли почти в упор, пули настигали всех выскакивающих из палаток раненых. Рядом с Костей на раскладушке лежал пожилой партизан с простреленными ногами, встать он не мог, но схватил Костю за руку и толкнул к узкому палаточному окошку.

«Беги. Не в дверь. Беги в окошко, спрячься в кустах. И не шевелись, до темна спрячься!».

Так Костя остался живым. После ухода мадьяр он зашел в палатку, откуда бежал, хотел помочь «обезноженному» партизану. И ужаснулся! Партизан мадьяры не расстреливали, они их резали штыками. Всех. Живыми не оставили никого.

Костю к какому-то празднику наградили. Орден боевого Красного знамени ему вручал отец.

Вот и Костя на добро добром ответил – выручил меня от гнева злопамятного Пивня.