Он прошел мимо нее к столу и сел, принеся с собой запах свежей осенней ночи. Сьюзен посмотрела на него с неудовольствием, как если бы у нее было полное право находиться здесь, а у него нет.

Он не просто сел — развалился на стуле, положив руку на спинку и скрестив длинные ноги. Его поза казалась демонстративно вызывающей.

— Вам хватило еды?

Она слегка покраснела.

— Да, спасибо. Я съела... две булочки, — сказала она и нахмурилась, потому что это прозвучало, как оправдание.

Стараясь не смотреть на него, она взяла с полки бумажное полотенце и пошла оттирать забрызганный молоком пол. Ей казалось, что она спиной чувствует его насмешливую улыбку.

— Доешьте их все. Они были испечены для вас.

Она оттирала пятна с яростной сосредоточенностью, представив, как он наклоняется и ставит в духовку противень с булочками. Что ни говори, но кулинария — это процесс созидательный, а по книге выходило, что Шон Форрестер умел только разрушать.

— Ну, — сказала она, выпрямляясь, чтобы взглянуть на него сверху вниз, — они были очень вкусными. Большое спасибо. — Она подозрительно нахмурилась. — Чему вы улыбаетесь? Что вас так развеселило?

Он тут же перестал улыбаться и откашлялся.

— Вы. У вас такой важный вид. — Улыбка опять появилась на его лице. — Он как-то не совсем подходит к вашему наряду.

Сьюзен опустила глаза, скрывая смущение, и увидела носки, выглядывающие из-под полы обвисшего халата.

— Садитесь, Сьюзен. — Он впервые назвал ее по имени.

— Я как раз собиралась пойти лечь.

— Вы же только что встали.

Когда она подняла глаза, то увидела, что он смотрит на нее почти вызывающе. Она пожала плечами и села напротив него.

— Что вы делали? — спросила она, глядя, как он снимает ветровку и вешает ее на спинку стула.

— Ходил и думал. О вас...

— Обо мне? Почему?

— Потому что вы требуете долгих размышлений.

Она нетерпеливо нахмурилась.

— Едва ли. Я — открытая книга. Я — то, что вы видите.

Он криво усмехнулся.

— Как, наверное, и все мы. Но дело в том, что видеть.

Она поежилась под его взглядом.

— Что случилось с вашими родителями?

Сьюзен вздрогнула и быстро взглянула на него.

— Почему вы спрашиваете?

— Просто мне интересно. Вы говорили о мачехе и сводных сестрах.

Она взглянула на него настороженно.

— Моя мать умерла, когда я была маленькой, и отец женился во второй раз. У этой женщины были свои дочери.

— Смешанная семья, — сказал он задумчиво. — Теперь это, кажется, так называется.

Сьюзен натянуто улыбнулась. Слово «смешанная» вряд ли подходило для определения той псевдо-семьи, частью которой она являлась целых четыре года. Под наплывом неприятных воспоминаний у нее изменилось выражение лица: крепкая дружба с отцом, разрушенная ревностью мачехи, колкости сводных сестер, не желавших принимать ее в свой круг, — все это слишком походило на историю Золушки, но с некоторыми серьезными уточнениями. Это она была некрасивой и незначительной, это ее затмевали сестры красотой и талантами. Она стала естественной мишенью для их презрения и насмешек.

— Я думаю, они гордятся вашими успехами.

Она была так занята своими мыслями, что ответила импульсивно:

— Вряд ли. Мой отец умер в тот день, когда я окончила школу. С тех пор я их не видела.

Шон ничего не сказал, но она заметила, что он посмотрел на нее с сочувствием, и Сьюзен внезапно поняла, как много она ему рассказала — больше, чем кому-либо, даже Дональду.

Она всегда боялась, что кто-нибудь узнает о ее одиночестве, никогда не хотела быть объектом чьей-нибудь жалости, которая неизменно следовала за таким признанием, как будто одиночество является неизлечимой болезнью...

— И вы не были замужем.

Она почти расхохоталась. Замужем? Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что это самый долгий разговор, какой она когда-либо вела с мужчиной.

— Нет, не была.

А сейчас он ее спросит, не чувствует ли она себя одинокой. Бедная старушенция Сьюзен: ей двадцать шесть, и ее никто не целовал...

— Вы всегда хотели стать писательницей?

Это было настолько неожиданно и не то, что она ожидала услышать, что ей пришлось подумать, прежде чем ответить.

— Свой первый рассказ я написала цветным мелом, если это о чем-нибудь говорит.

Он слегка улыбнулся, закатал рукава рубашки и положил руки на стол.

— Ну, хорошо. Значит, уже тогда вы мечтали об этом?

— Мечтала? — повторила она бесцветным голосом.

— Что станете писательницей.

— Я ни о чем не мечтала в детстве, — сказала она рассеянно. — Это пришло само собой. — Она посмотрела на него и поняла, что сказала что-то не то: его зрачки сузились, как будто он смотрел на солнце.