После этого деловое сотрудничество Наполеона и Талейрана продолжилось.

По мнению Ю. В. Борисова, «в его основе лежали, прежде всего, общие интересы. Союзники боялись реставрации монархии и хотели прочного утверждения буржуазного режима, основанного на принципах священной частной собственности. Ни тот ни другой никогда не связывали себя каким-либо мировоззрением и тем более — незыблемыми моральными устоями. Это были убежденные эгоцентристы, считавшие себя вне категорий добра и зла, презирающие людей, стремящиеся любой ценой к личному успеху, не признающие какого-либо контроля над собой» [173] .

Между этими двумя незаурядными людьми сразу возникло взаимопонимание и доверие. И дело тут не в отсутствии моральных устоев, не в эгоцентризме и не в презрении к людям. В конце концов, Поль Баррас тоже был таким, но с ним ни Наполеон, ни Талейран сближаться не стали. Главное, что объединило Наполеона и Талейрана, заключалось в том, что они оба придерживались мнения, что Франция заслуживает лучшей доли, чем какая-то там Директория. Правда, каждый понимал эту долю по-своему. Уже на первой встрече Талейран постарался увлечь генерала идеей колониальных завоеваний. Но Наполеон повел себя сдержанно. Предложение Талейрана являлось, бесспорно, интересным, но правительство поручило ему разобраться с Англией, и он был твердо намерен осуществить возложенную на него задачу. В целом же «корсиканец» оправдал как ожидания, так и опасения Талейрана. Это был человек его масштаба, человек, способный на Поступок. А вот тот же Баррас таковым явно не был.

На эту тему написано множество книг, но если говорить коротко, то Наполеон влюбился в Жозефину с первого взгляда. А Баррас, которому к тому времени она до смерти надоела, «передал» ее перспективному генералу и позаботился о том, чтобы 9 марта 1796 года состоялась их свадьба. Именно после этого, кстати, Наполеон «вдруг» получил назначение на пост командующего Итальянской армией (согласимся, неплохой свадебный подарок от бывшего любовника невесты).

Талейран не обладал выдающимися ораторскими способностями, но 10 декабря 1797 года именно он имел честь представить Директории победителя в Италии и триумфатора Кампо-Формио. «Речь, которую Талейран произнес по этому поводу, стала шедевром гибкости, где хвалы цвели с таким искусством, предупреждения, критические взгляды и даже порицания так соединялись, что общее их единение касалось самолюбия только для того, чтобы угождать ему» [174] .

Талейран занял пост министра иностранных дел 16 июля 1797 года, и это обстоятельство стало решающим в воплощении его идеи завоевания Египта. Новому министру надо было показать себя Директории, продемонстрировать свою состоятельность на дипломатическом поприще, а заодно и широту своего мышления. Для этой цели «египетская идея» подходила идеально.

Первый шаг в этом направлении Талейран сделал, прочитав всего через три недели после своего назначения доклад в Национальном институте, посвященный колониальной политике Франции. В этом докладе была затронута и тема захвата Египта, который должен был стать плацдармом для покорения британских колоний в Индии.

Как видим, именно Талейран (а не Наполеон и уж тем более не Директория) был истинным вдохновителем и пропагандистом Египетской экспедиции. А потом он сделал все от себя зависящее, чтобы заинтересовать Востоком амбициозного генерала Бонапарта.

Тот, в свою очередь, «признал в Талейране, вместе с редкой проницательностью в делах, ум самый тонкий, самый гибкий и самый легкий. <…> Талейран поддерживал активную переписку с молодым генералом; предугадывая его будущее, он решил служить ему, защищать всеми средствами, наконец, он связал себя с его судьбой» [175] .

Итак, 19 мая 1798 года, после блестящих побед в Италии, Наполеон отправился на завоевание Египта.

Притом если в предшествовавшей этому переписке с военным министром генералом Шерером он касался исключительно военных вопросов, то с Талейраном он делился всеми своими планами, что говорит о высокой степени взаимного доверия, установившегося между этими двумя людьми. Например, 16 августа 1797 года Наполеон написал Талейрану:

Занятие нами островов Корфу, Закинфа и Кефалиния требует, чтобы мы вступили в переписку с различными владыками Албании. Этот народ очень хорошо относится к французам. Эти острова имеют для нас очень большую важность. Напрасно мы хотим поддержать Турецкую империю, очень скоро она падет, а оккупация этих прекрасных островов станет для нас средством участия в этом. Стремление к свободе, которое начало уже охватывать Грецию, будет более реальной силой, чем религиозный фанатизм. Великий народ найдет там больше друзей, чем русские.

Корфу и Закинф делают нас хозяевами Адриатики и Леванта. Крепость Корфу относится к одной из самых достойных уважения, и наше военное присутствие на этом острове уже является очень важным [176] .

В следующем письме Талейрану от 13 сентября 1797 года Наполеон, развивая свою мысль о важности завоевания Ионических островов для распространения французского владычества в средиземноморском регионе, коснулся необходимости завоевания Мальты:

Почему мы не захватываем остров Мальта? Адмирал Брюэйс вполне мог бы там стать на якорь и захватить его. Единственные защитники Ла-Валлетты — это четыре сотни рыцарей и один полк численностью не более пятисот человек. Местные жители, составляющие более ста тысяч, очень хорошо относятся к нам, они умирают с голода и сыты по горло этими своими рыцарями. Я специально конфисковал все их имущество в Италии. С островом Сан-Пьетро, который нам уступил король Сардинии, с Мальтой, Корфу и др. мы станем хозяевами Средиземного моря.