Аркадий с трудом вышел из раздумий и перестал гипнотизировать гонца, мужественно вытерпевшего сверление взглядом знаменитым колдуном. Отступил на шаг и приказал: — Веди к Татарину.

Михаил был для него не просто знакомым — другом, да и одновременная гибель сразу обоих руководителей крепости стала страшным ударом по гарнизону. Имевшиеся в ней полковники и атаманы очень существенно уступали по авторитету Татарину и Гуне. Собственно, судорожно прокрутив в голове персоналии, Аркадий обнаружил, что действительно остался самым старшим в уже осаждённой врагом твердыни. Всё же он ведь был фактически министром и при Хмельницком — на гетманщине, и на Вольном Дону. Неожиданное возвышение здесь совсем не радовало, даже если отбросить скорбь по другу Михаилу и доброму приятелю Дмитрию. Однако, хочется или нет, надо было срочно перехватывать управление Созополем. Альтернативой такому повороту истории стала бы жуткая свара среди командного состава с вполне прогнозируемым исходом — лёгкой победой турок.

Уже собираясь выходить, опомнился, вспомнил, что для командира даже смерть друга не повод забывать о своих обязанностях. Повернулся и поискал глазами среди казаков командиров. Найдя известного, ходившего в походы ещё с Трясилом и Сулимой полковника Нестеренко, командиру бастиона, обратился к нему: — Прикажи осветить не заминированный подход к крепости, выставь усиленную стражу. В плен турок сегодня удалось взять?

Седоусый полковник, стоявший, понурясь, с шапкой в руках, встрепенулся и, помявшись, ответил: — Ни, Москалю. Живыми и брать не пытались, уж дуже гибель Дмитра на усих розлютыла.

Аркадий порадовался про себя, что его попытка взять власть прошла так легко, никто право характерника командовать оспорить не пытался. Хочется командовать или нет, а возникни здесь борьба за булаву, шансы дожить до окончания шторма резко снизятся — у осаждённой твердыни не может быть больше одного командира.

— Поищите среди тел раненых турок. Может, кто для допроса сгодится. Найдёте — перевяжите, покормите. Дай бог, хоть что-то об их планах узнаем.

«Блин, невезуха. И в разведке нас турки обыграли, чего раньше никогда не было. Впрочем, Гирей ведь не Осман, больше на ум и хитрость полагается, чем на силу. И морем никого в тыл врагу не выбросишь во время такой бури… Кажется, кончилось время везухи, победы кровью и потом придётся добывать, зубами у судьбы выгрызать».

По прямой между крайними бастионами было немногим больше километра, но в связи с ломаностью линии укреплений пройти пришлось как бы не с два. То ли из-за спешки, то ли из-за волнения, но спотыкался Аркадий в пути много чаще обычного. Чертыхался себе под нос, но темп передвижения не снижал. От волнения и активного передвижения ему даже жарко стало, хотя погода ни на йоту не улучшилась.

Проходя мимо, разрешил бомбомётчикам стрелявшей батареи уйти в казарму, прихватил в свиту дожидавшегося там собственного джуру с печальной вестью, ему уже известной. Потом отпустил и бойцов второй батареи, им самим и другим начальством забытой. Никто туда не явился, для указания целей и передачи приказа стрелять. Оставалось попенять себе по этому поводу (вспоминал же о ней!) и подумать об организации бомбомётного огня. Причём подумать не отвлечённо, а конкретно, с указаниями совершенно определённым лицам.

Уже перед самым бастионом поскользнулся и упал-таки, зашиб коленку и разбередил не до конца зажившее ребро. Из-за охватившей организм вялости, вставал с напряжением сил, будто старый дед. Загляделся на ряды покойников и здесь выложенных вдоль стены. Пожалуй, не менее многочисленных, чем у ранее посещённого бастиона. Прихрамывая, невольно прикладывая ладонь левой руки к титановой пластине закрывавшей ушибленное ребро, не стесняясь хвататься за перилла, поднялся в каземат, аналогичный тому, в каком недавно был. Точнее, зеркальное отражение, с выходом не на юг, а на север. Освещался он, правда, похуже — горела всего одна лампа, а настроение пребывавших здесь казаков, большей частью не длинноусых, а бородатых ещё мрачней. Следы боя здесь просто бросались в глаза — на стенах у входа виднелись у двери на стене пулевые отметины, земляной пол пропитался кровью, к сильному запаху которой (подумалось вдруг: «вампир здесь с ума немедленно сошёл бы, ох и бойня тут была») ощутимо примешивалась вонь сгоревшего чёрного пороха и человеческих экскрементов.

«Н-да… только вони разложившихся трупов не хватает, покойники ещё свежие, да и холодрыга на улице. Сунуть бы сюда тех студенток и школьниц, что свои попаданческие опусы про принцесок ваяли, может, и осознали бы, чем приключения на поле боя пахнут».

Людей в каземат набилось много, мрачных и сразу заметно, что растерянных. Все — сплошь оборванцы с разбойничьими мордами, других среди казаков-ветеранов быть не могло, не выживали они ранее на фронтире. Приход колдуна заметили. Молчание сменилось гулом голосов, уважительно тихих — все знали, что погибшего атамана и характерника связывала дружба. Помимо живых хватало и мёртвых — они лежали двумя рядами вдоль одной из стен. Тела, это сразу бросилось ему в глаза, были только казачьи, в походной рванине, с рубленными и колотыми ранами. Одно, накрытое серым полотном, лежало наособицу, к нему и подошёл. Сердце сжало, будто тисками, даже пот на лбу выступил, пришлось несколько секунд пережидать, пока боль снизится, станет всего лишь ноющей.

Присев, откинул холстину с головы лежащего. Угадал правильно. Несмотря на страшную рану, разрубившую череп почти до уровня глаз, свалявшиеся колтуном от крови и мозгов волосы друга он узнал сразу. На лице лихого, бесшабашного атамана навеки застыло выражение решимости и азарта.

«Странно, много раз приходилось видеть, как лица умерших расслабляются и разглаживаются, принимают умиротворённый вид, а Мишка будто и мёртвый готов продолжить бой, разить врагов. Эх, Мишка, Мишка, на кого же ты меня покинул. Хорошо, что твоя супруга тебя таким порубленным не увидит, останешься в её памяти бойким красавцем. Но как я буду с ней о твоей гибели говорить — представить страшно».

И без того не праздничное настроение стремительно покатилось вниз. Увильнуть от общения с теперь уже вдовой друга было бы подлостью, а рассказывать ей о его гибели удовольствие настолько сомнительное, что с удовольствием заплатил немалую сумму, чтоб его избежать. Но, к сожалению, есть вещи от которых уклоняться нельзя.

Бережно, будто боясь причинить другу боль, накрыл его лицо рядном и встал, невольно поморщившись от боли в разбитом колене. Перекрестился. Внимательно оглядел столпившихся в другой части комнаты людей.