Старт был сделан. Лошади понеслись гурьбой. Затем выдвинулась на голову Розмари. Усы Биллитера под биноклем выдали его счастливую улыбку. Розмари была впереди. Вдруг при повороте что-то случилось. Она стала уменьшать скорость. Трое других стали нагонять, между ними был и ненавистный Пунчинелло. Пунчинелло пришел первым. Биллитер бормотал слова, от которых каждый, услышавший их, наверно бы побледнел, и опять отправился в бар. Подкрепившись, он пошел разыскивать своего патрона. Ему незачем было далеко идти. Квистус сидел тут же сбоку, около павильона, на деревянной скамье и читал исповедь Св. Августина. При приближении Биллитера он встал, положил книгу в карман пальто.

— Были скачки? — осведомился он.

— Скачки? Конечно. Разве вы не видели?

— Нет, слава Богу! Какая-нибудь лошадь выиграла?

Этот простой, равнодушный тон действовал на Биллитера хуже всякой иронии. Он потерял терпение.

— Ваша проклятая, хромая, старая кляча Пунчинелло взяла!

Квистус кротко посмотрел на него, но какой-то огонек промелькнул в его голубых глазах.

— Тогда, дорогой Биллитер, — сказал он, — я выиграл девятьсот фунтов, которые, основываясь на опыте, приобретенном мною на бегах, и пожертвую обществу распространения Евангелия для обращения в христианство магометан в Мекке. Что касается вас, Биллитер, то выигранных вами двухсот двадцати пяти фунтов… — Биллитер задрожал, еле переводя дыхание, — будет вполне достаточно, чтобы удовлетворить ваши настоящие потребности. Пойдем. Чем больше я наблюдаю, тем больше убеждаюсь, что скачки мне не подходят. Они слишком добродетельны.

Биллитер подозрительно посмотрел на него. Говорила ли в нем детская простота или язвительный сарказм? Серьезная неулыбающаяся физиономия и ничего не говорящие голубые глаза не дали ему ключа к разгадке.

Так кончилась карьера Квистуса на скачках. Оставаться там во всякую погоду в роли свидетеля было, по его мнению, ничего ему не дающим самопожертвованием. Оскорбленный Биллитер заключил мир со старым Джо Дженксом, убедил его в своей невинности и в неизбежной перемене счастья для своего патрона, но он напрасно убеждал Квистуса переменить свое решение. Он предложил ему ввести его в общество так называемых комиссионных агентов и жокеев, где он будет купаться в подлости.

— Не имею никакого желания вращаться в подобной отвратительной компании, — возразил Квистус.

— Тогда я совсем не понимаю, какого рожна вам надо, — рассвирепел Биллитер.

— Имея дело с грязью, трудно самому остаться чистым.

— Мне казалось, что вы этого как раз и добиваетесь.

— С одной стороны, да, — задумчиво ответил Квистус. — Но, в то же время я чувствую отвращение к грязи.

Доказательством необыкновенной добродетели ипподрома были чеки, полученные от старого Джо Дженкса.

Чем больше он на них смотрел, тем яснее выступала перед ним животная физиономия Джо Дженкса и тем труднее становилось ему представить их. Но это значило только возвратить ненавистному Дженксу его проклятые деньги. Что же делать?

Наконец, лукавая мысль осенила его болезненно возбужденный мозг. Нужно всю эту грязь перенести на кого-нибудь другого. Пусть кто-нибудь другой корчится от отвращения. Но кто? Вдохновение явилось из Тартара. Он реализует чеки на имя Томми Бургрэва.

Он может быть сколько угодно подлым и преступным, но не хочет лично иметь дело с грязью.

Таково было заявление, сделанное им своим трем советчикам. Они со своей стороны заметили, что исполнение фантазий их сумасшедшего патрона не только не выгодно, но, наоборот, становится им не по плечу. После того, как каждый предложил свою подлость, вместо того, чтобы руководить делом, они становились на положение учеников. Они выдохлись. Единственное предложение, к которому Квистус отнесся более внимательно — была идея Хьюкаби — предпринять сердечную экспедицию по модным курортам Европы. По его мнению, это было единственное серьезное предложение. Хьюкаби, боясь, что оно потеряет свою привлекательность, торопил Квистуса с отъездом. Случай комфортабельного путешествия, да еще с такой юмористической целью, представляется не каждый день. Но Квистус вполне резонно доказывал своему чересчур ревностному спутнику, что в мае и июне модные курорты Европы пустуют и лучше подождать августа, чтобы поехать к тем тысячам женщин, которые только и ждут, что им разобьют сердце.

Оставшийся без дела Вандермер придумывал новые никуда не годные комбинации и завидовал Биллитеру и Хьюкаби. Наконец, его осенила гениальная идея. Он принес Квистусу грязное письмо следующего содержания:

«Дорогой м-р Вандермер, вы были старым другом моего мужа и знаете, как я заботилась всегда о своей семье. Не можете ли вы помочь мне? Я лежу больная, мои дети умирают с голоду. Малютки так слабы, что не могут даже кричать. Самое жестокое волчье сердце дрогнуло бы при виде их. Если вы лично не можете мне помочь, сообщите обо мне, пожалуйста, вашему другу м-ру Квистусу, о доброте и великодушии которого вы так много мне говорили.

С почтением ваша

Эмилия Вельгуд».

Внизу был адрес:

«2 Транзит-стрит, Клеркенвелльроуд».

— Для чего вы мне это принесли? — осведомился Квистус, прочитав письмо.

— Я, как друг м-с Вельгуд, последовал голосу своей совести, — ответил Вандермер, — и в то же время даю вам возможность совершить подлость. Это гениальный случай. Вы можете заставить их умереть от голода!