— Смотрите…

Клементина взглянула и перенеслась в полное величия прошлое Рима. В середине пустого пространства, окруженного современными домами, в гордой, совершенной красоте возвышался храм Августа и Ливия. В одну секунду исчезли двадцать веков. Это было сердцем Рима, перед ними стоял безукоризненный храм со своими стройными коринфскими колоннами, с фризами, фронтоном и благородным карнизом, таящим бесконечные мрачные тайны. Это были не руины, из которых только воображение создавало картину прошлого, но храм, нетронутый беспощадным временем в течение уже двух тысяч лет, товарищ этого месяца, любовно купающего старого приятеля в своих серебряных лучах.

Очарованная Клементина глубоко вздохнула. Ее глаза увлажнились. Она не могла говорить от налетевшего впечатления необыкновенной красоты. Томми взял ее под руку, и они долго молча стояли, прижавшись друг к другу. Благодаря своей артистической восприимчивости, они были близки друг другу по духу. Она взглянула на его радостное, освещенное луной лицо, и сердце у нее заныло. Вся красота этого дня вылилась во что-то одно, что заполнило ее душу, что заставило белые колонны поплыть перед его глазами, пока она с удовлетворенным вздохом не закрыла их.

Наконец, они двинулись и обошли вокруг здания.

— Я не мог не позвать вас, — сказал Томми.

— Я очень рада, что вы это сделали. Очень рада. Почему мы ничего об этом не знали раньше?

— Потому, что мы двое трижды блаженных невежд, дорогая. Я ненавижу знать заранее, что я должен увидеть. Гораздо лучше быть мужественным Кортецом из поэм и самому делать открытия. Клянусь Юпитером, я никогда этого не забуду.

— И я также, — подтвердила Клементина.

— Я так и думал, что что-нибудь случится, когда автомобиль повернул сегодня сюда.

Случилось гораздо больше, чем представлялось юной философии Томми. Но Клементина не просветила его на этот счет. Она просунула его руку под свою и слегка оперлась на нее, в первый раз за много лет, как счастливая женщина.

Осмотрев храм, она настояла на продолжении прогулки, уверяя, что не чувствует больше усталости. Она может вечно идти под такой луной.

— Эта ночь — для любовников, — сказал Томми, — мы тут не одни — посмотрите.

Действительно, тут и там виднелись тесно прижавшиеся друг к другу пары, шептавшие слова, которые луна слыхала уже миллионы раз.

— Я думаю, они и нас принимают за любовников, — дурачась, сказала Клементина.

— Я ничего не имею против, — ответил Томми, — примем подходящий вид.

— Да, — подтвердила Клементина, — примем подходящий вид…

Любовной парой странствовали они по городу; пришли и на мост и любовались на залитую луной Рону и на смелый старый Chateau-fort [10] на холме.

— Довольны вы, что поехали со мной? — спросила она.

— Сегодня был какой-то волшебный день, — серьезно ответил он. — А ночь… для нее нет слов. Я никогда не отблагодарю вас за это, потому что есть вещи, за которые нельзя благодарить. При возвращении, если хотите, я вам напишу что-нибудь, — он расхохотался, — может, вы и не хотите, но все равно я напишу для вас.

— Я очень хочу, Томми, — сказала она с дрожью в голосе, — вы даже не можете себе представить, как мне этого хочется.

— В таком случае, я ваш вернейший раб, на всю жизнь.

— Вы, кажется, влюблены в меня?

— Влюблен в вас! — крикнул он. — Конечно. Другой такой женщины нет во всем мире. — Он взял ее руку и поцеловал. — Восхищаюсь вами, — сказал он и вскочил. — Довольно здесь сидеть. У вас руки совсем холодные, а на вас только эта глупая блуза. Вы схватите лихорадку.

— Мне тепло, — заметила Клементина, однако с удивительной покорностью повиновалась ему.

Если кто-нибудь, обладающий достаточной смелостью и фантазией, предсказал бы в Лондоне Клементине перемену, которая произойдет в ее характере под влиянием римского храма и луны, она бы усомнилась вслух в его умственных способностях. Она забыла собственную аксиому, что у женщины разум забит ее полом. Но эта теория оправдалась на деле; ее разум начал сдаваться.

Вот это и случилось.

Разве это не естественно? Есть растения, которые прозябают долгое время в темном погребе, но вынесите их на воздух, и на солнце, и на дождь, и они дадут пышный, роскошный цвет.