— Что?

Это возмущенное вызывающее «что» вырвалось у нее на его фразу: «Вам следовало бы выйти замуж». Она приподнялась, чтобы встать, но тут же еще глубже погрузилась в кресло. Руки сами крепко сжались сцепленными на коленях, лицо залилось краской, она уперлась взглядом в эти большие карие глаза. Она заявила:

— Я никогда не выйду замуж.

— Никогда — это долгий срок. Почему вы так уверены?

Она не могла продолжить: «А какие у меня шансы выйти замуж? С кем я встречаюсь вне стен этого дома?»

Как будто прочитав ее мысли, он сказал:

— Вам нужно чаще посещать друзей, чаще выезжать. Вы так молоды.

— Это я-то? Мне двадцать шесть.

— Ну, — он улыбнулся, — мы с вами одногодки, но вы во всех отношениях выглядите много моложе меня. И, — он совсем расплылся в улыбке, — куда красивее.

Это уж слишком, он просто пользуется моментом. Она заставила себя встать с кресла и подошла к простертой на ковре фигуре.

— Он... его нужно бы уложить спать.

Роберт, стоя по другую сторону от дяди, ответил:

— Думаю, тетя будет нервничать, но везти его в таком состоянии я не могу. Если вы не против, может быть, он полежит здесь до рассвета? А потом я отвезу его домой. Между прочим, как бы лошадь там не замерзла, могу я...

— А, об этом уже позаботились. Грег поставил ее в стойло.

— Большое спасибо.

— Я пришлю кого-нибудь посидеть вместе с вами.

— Пожалуйста, не делайте этого, я и без того причинил столько беспокойства. Не годится так начинать Новый год.

Она не ответила, только пожелала:

— Спокойной ночи.

Он ответил:

— Спокойной ночи. — И, как уже было до этого, не прибавил «мисс».

После ее ухода он подошел к камину, повернулся к нему спиной и постоял так некоторое время, глядя на лежавшего на полу дядю. Потом поднял глаза и обвел взглядом комнату. Утро Нового года, девятьсот четырнадцатого, и он стоит в гостиной этого большого дома, словно это его дом. А хотел бы он иметь такой дом? Нет, потому что это означало бы ответственность и необходимость командовать другими людьми, управлять их жизнью, а он не приемлет помыканий. Он в принципе не хотел бы никем управлять, от жизни он желал бы одного: быть хозяином самому себе. За последние недели в голове у него вертелась мысль, что хорошо бы снять где-нибудь небольшое помещение и начать изготовление мебели. Однако к этому не приступишь без каких-то средств, а как он мог накопить денег из того, что получает здесь? К тому же он потратился на Рождество.

Он снова посмотрел на дядю и подумал: бедная Кэрри! У нее хватило смелости признаться перед смертью... Да, но теперь-то, когда он оправдан в дядиных глазах, теперь-то он мог бы вернуться? По-видимому, мог, но этого не сделает, о нет, ни в коем случае. То, что этот человек вышел из дому в такую ночь, да еще по такому поводу, говорит о том, что он все еще одержим всепоглощающей идеей служения Господу и, скорее всего, не оставит и впредь желания наставлять других на путь истинный, а для Роберта это невыносимо, а значит, нет и дороги назад, в мастерскую.

Но он уйдет куда-нибудь, и не откладывая в долгий ящик. Да, так будет лучше, потому что этой ночью он начал переходить разделяющее их пространство, и всего несколько минут назад она против собственной воли — ну, конечно же, очень даже против собственной воли — пошла ему навстречу, хотя хорошо знала, что из этого ничего не может выйти, — так же хорошо, как это знал он. Поэтому самое лучшее — это убираться отсюда подобру-поздорову.

Во всяком случае, у него не хватит сил бороться с самим собой, в какой-то момент в нем все взорвется, он обнимет ее, сожмет и прогонит одиночество из ее глаз. Боже, никогда еще не приходилось ему встречать такого одинокого человека, как она.

В других условиях к этому моменту они бы уже поженились, и он бы уже разделил с ней постель, но в то же время в других условиях он ни за что не встретил бы женщины, как она. Там, откуда он вышел, женщин такого склада не бывает. Хорошие женщины — да, прекрасные девушки — да, но совсем не такие, как она. В ней есть что-то такое, что не поддается его пониманию, что-то такое, что притягивает его, как магнит железные опилки.

* * *

На следующий день она спустилась вниз в семь часов утра и увидела, что он приподнял голову дяди и уговаривает его выпить чаю. Старик лежал теперь на софе, и Роберт сразу стал неловко извиняться:

— Я положил его сюда ночью, ему было очень неудобно на полу.

— Его еще вчера следовало уложить в постель. Как он?

— Думаю, ничего хорошего, у него жар и начинает лихорадить. Пожалуй... пожалуй, нужно отвезти его домой.

— Но как? В таком состоянии нечего и думать везти его в двуколке.

— Нет, я уже подумал об этом. Вы не будете против, если я позаимствую телегу? У нее высокие борта, и можно уложить его на дно. Они прикроют его от ветра.

— Да, конечно. Мы положим туда матрац и укутаем одеялами. Конечно же, это очень хорошая идея. Кстати, вы сами-то поспали?