Последующие четверть часа в гостиной царила настоящая суматоха, все бегали туда-сюда. Джона Брэдли положили на ковер перед огнем, под голову подсунули подушку, к ногам подложили мешок с горячим песком, а по бокам обложили бутылками с горячей водой. Однако он не приходил в сознание, и Агнес, посмотрев на Роберта, стоявшего на коленях над дядей, сказала:

— Вы не думаете, что нужно бы послать за доктором?

— Не знаю. Возможно, его просто доконал холод. Я знаю, что приведет его в чувство: хороший глоток виски. — Он криво улыбнулся и добавил: — У него поубавилось бы желания просить прощения, если бы он знал, что я влил в него крепкого спиртного.

— Да он и не узнает.

Роберт глянул на Пегги и проговорил:

— Это верно... подумает, что лекарство...

Через пять минут они уже вливали ложками в горло Джона Брэдли горячее виски. И с удовлетворением услышали еще через несколько минут, как он закашлялся и забормотал. Открыв глаза, он посмотрел на нависшие над ним лица и прохрипел:

— Где... Где?

— С вами все в порядке, — ответил Роберт. — Все в порядке, дядя Джон. Вы просто сильно замерзли. Согрейтесь и снова почувствуете себя хорошо.

Роберт понимал, что инцидент помешал празднику, и, оглядевшись вокруг, предложил:

— Продолжайте веселиться, я присмотрю за ним. Не обращайте внимания.

— Да мы уже попрыгали, — ответила Пегги, — хватит, а выпить они могут и на кухне, и ничуть не хуже. Пошли, — она махнула рукой, и Руфи, Магги и Грег, а за ними Дейв Уотерз направились к двери. Агнес сказала вслед Пегги:

— Поднимись, посмотри, как там получается у Бетти?

— Хорошо, посмотрю, но она управится с мисс Милли. Она сегодня будет крепко спать всю ночь, столько впечатлений у нее, бедняжки, не было в жизни.

Поднявшись с пола, Роберт посмотрел на Агнес и в нерешительности покусал нижнюю губу.

— Извините, — наконец сказал он.

— Не за что извиняться. Мне кажется, вы должны радоваться, что вам вернули честное имя.

Он взглянул на лежавшего на полу дядю, тот, казалось, спал. Роберт подошел к тому месту, где в кресле с подголовником сидела Агнес, и сказал:

— Нет, легче мне не стало, меня это никогда и не трогало, совесть у меня была чистая.

— Неужели вам все равно, что о вас думают люди?

— Все равно и всегда было все равно. Если я нахожу общий язык с людьми и они меня любят, прекрасно, а если нет — стараюсь не иметь с ними дела. А что они там думают обо мне, меня не трогает.

— А что, если они думают о вас плохо?

— Насколько я могу судить, если они думают обо мне плохо, они так или иначе покажут это. Что же, я постараюсь не иметь с ними дела.

— У вас, кажется, на все есть ответ.

— Ха! Если бы. Хотел бы я, чтобы это было так.

Оба уже заметили, что она больше не называет его «Брэдли», а он не говорит ей «мисс».

И тут она задала ему очень странный вопрос:

— Вы чувствовали когда-нибудь себя несчастным?

Он повернулся и посмотрел ей в глаза. В них отражались блики огня, горевшего в камине, можно было подумать, что она покраснела, но может быть, просто от жара. Несколько секунд он не открывал рта, потом сказал:

— В общем-то нет, во всяком случае до недавнего времени.

— До недавнего времени? — Она не решилась поинтересоваться, что значит до недавнего времени, но вопрос обернулся против нее.

— А вы? — спросил он. — Вы когда-нибудь были несчастны?

Она поерзала в кресле, положила руки на подлокотники, крепко вцепившись пальцами в кожаную обивку, потом отвернулась, поглядела на огонь и ответила:

— По правде говоря, я никогда не знала, что значит быть счастливой. Я испытывала удовольствие, но это совсем другое. Я получаю удовольствие, когда играю, получаю удовольствие, глядя на прекрасные картины, ну, и получаю удовольствие, гуляя по лесу. Но вот счастье — сколько же их, разных степеней счастья? То немногое, что я испытала, всегда переплеталось со страданием.

Ей припомнилось время, когда она думала, что влюблена в Джеймса. Она тогда воображала, что счастлива, даже когда это чувство пронизывалось ревностью и даже невзирая на комплекс неполноценности, который он искусно пробуждал в ней. Но почему они так разговаривают? Кто начал?.. Она начала — она хотела знать, был ли он когда-либо несчастлив. И если это не провокационный вопрос, интересно, что же тогда можно назвать провокационным? Так какая же нужда спрашивать, почему они так разговаривают? Но она обязана признать, что сама подтолкнула его и на другие вольности. Какие вольности? Разговор, обмен мыслями. Ей никогда не удавалось поговорить ни с кем из членов своей семьи, даже с матерью. Что же касается знакомых, Джеймса или его семьи, то Джеймсу нужен был хороший слушатель, и больше ничего, его же мать жаждала демонстрировать свое превосходство, и к этому сводились все встречи с ней. Но с этим человеком, человеком, который каким-то неведомым магнитом пугающе притягивал ее к себе, она находила много общего и могла непринужденно вести беседу.