— Я больше не могу, Кик.

— Вот как?

Даже не пытаясь скрыть скуку, я прижала трубку подбородком, потянулась за новым выпуском «Кантри лайф», который принесла домой из офиса, и принялась перелистывать. Где же наша реклама? Ага, вот она, — сногсшибательное колье миссис Бейкер с рубинами-кабошонами и бриллиантами круглой огранки сверкает на странице праздничным костром. Колье предназначено уйти с аукциона после первого января. Что за великолепная вещь, истинное произведение искусства, где каждый кабошон размером в горошину — как бутон, сияющий в бриллиантовых лепестках. Надеюсь, его получит какая-нибудь счастливица, а не бессердечный делец, который разломает его, чтобы вынуть камни, расплавить золото и платину и использовать для новых украшений.

— Боже, как я ненавижу все это, — проныл Бенджамин. — Ненавижу его. Ненавижу его облегающие итальянские костюмы, и эти омерзительные, режущие глаз бриллиантовые запонки, и аляповатые галстуки. Ненавижу чертовы прилизанные волосы и его шлюху-жену. Ненавижу его вульгарность, его посредственность. Ненавижу его манеру ненавидеть меня. Когда я говорю, его физиономия светится таким откровенным презрением… так и хочется дать ему оплеуху. Вбить в него уважение к порядочным людям.

— Бенджамин, прошу вас… — Я зевнула. — Давайте поговорим о будущем. Почему бы вам не уйти на покой? Стать почетным председателем правления?

Я заметила маленькую затяжку на вышитом шелковом покрывале, вынула из ящика тумбочки маленькие ножницы и срезала нитку.

— Тут нет ничего постыдного. Можете купить маленький домик в деревне и уехать подальше от всех. Прекратите борьбу. Она вас уничтожает. И того не стоит.

— Я скорее умру.

Я не ответила. Затянувшись, выпустила колечки дыма — абсолютно не подобающее женщине умение, которое ни одна леди не должна показывать на публике, и, поверьте, я никогда и не показываю, но в тот момент мне было просто нечего делать.

— Я отчетливо чувствую, как и вы отстраняетесь от меня. Это написано на вашем лице. Нет. Все в порядке, я вас не осуждаю. Но вы же знаете, не могу я уйти и оставить дом Баллантайнов в руках чужака. Мало того, ирландца.

Упоминание об ирландце вызвало новый приступ рыданий — судя по реакции, Бенджамин с таким же успехом мог продать фирму самому сатане.

Я перевернула еще две страницы… неплохо, наша реклама куда лучше, чем у «Сотбиз». И вещь лучше. И выкладка. И освещение. И качество снимка.

— Баллантайны стояли у руля с тысяча семьсот сорокового года: бремя двухсотшестидесятилетней фамильной традиции, подходящей к концу при моем правлении, — это куда больше, чем я в состоянии вынести. Но не знаю, что делать. И не вижу способа победить.

Он казался совершенно потерянным и не от мира сего.

Однако слова уже обрели форму в моем мозгу и рвались из горла.

— Ради Бога, Бенджамин, возьмите же себя в руки, черт возьми. Хотя бы раз в жизни будьте мужчиной!

Но взрыв отдался в голове так же внезапно, как грохот столкновения машин.

Я и не предполагала, что все кончится так быстро.

А потом не было ничего, кроме гулкой тишины.

Не знаю, сколько времени я отупело держала молчаливую трубку, пока не услышала пронзительный голос Сильвии, катившийся по ступенькам вниз, такой визгливый, что проникал даже сквозь закрытые двери библиотеки.

— Бенджамин! Бенджамин! Что ты там делаешь? Я только заснула, и нужно же было меня разбудить! Бенджамин! Да отвечай же!

До меня донесся негромкий рокот тяжелых раздвигавшихся дверей.

— Бенджамин, ты хоть понимаешь, который сейчас час? О Господи…

Мое дыхание стало прерывистым, почти боязливым.

Я повесила трубку.

Все кончено.

Я свободна.

Полагаю, я пребывала в шоке, но чувствовала себя на удивление спокойной. И счастливой. Нет, это было не счастье. Скорее облегчение.

Я снова прислонилась к изголовью, закурила вторую сигарету, съела еще одну вафельку и огляделась, понимая, что впервые в жизни стала сама себе хозяйкой. Легкость была изумительной. Я словно плыла по воздуху. Я, одна я, и только я.

Когда слияние наконец завершилось и Оуэн Брейс взял в руки бразды правления, уже меньше чем через семьдесят два часа стало совершенно ясно, насколько неосуществимым было соглашение между ним и Бенджамином. Эти двое едва могли выносить друг друга, и хотя разница в возрасте между ними была не так уж велика, но там, где шла речь о проницательности и энергии, Оуэн в свои пятьдесят четыре просто расцветал, тогда как Бенджамин в шестьдесят пять уже почти увял. Можно сказать, они были диаметрально противоположны во всем.