Уже через полторы недели генералу привезли мини-пульт – усовершенствованную и уменьшенную копию устройства, которое в запале разбил о стену полковник Дугин. Генерал, рассматривая пульт на своем рабочем столе, воспринял текст подробной инструкции управления прибором как замысловатую шифрограмму. Стоило навестить профессора, чтобы получить отчет о проделанной работе и рассеять свои сомнения. А главное – понять, как действует эта «адская машинка». Именно поэтому он оказался в пропахшей фекалиями и экскрементами лаборатории.

В окружении стеклянных склянок и колб с химическими растворами говорить не хотелось, и не только в целях конфиденциальности. Генерал никого не боялся. Просто он не смог бы сосредоточить свое внимания на главном, отвлекаясь реакцией раздраженного обоняния. Для задушевной беседы он вытащил профессора на природу, к вековым соснам у излучины Москвы-реки, где устраивали соколиную охоту русские цари и где сегодня располагались госдачи высокопоставленных сотрудников МВД и ФСБ. В том числе и дача генерала, отведенная одержимому ученому под жилье…

– Ваша лаборатория превратилась в комбинат по разделке туш… – констатировал факт генерал. – И дом, к сожалению, провонялся…

– Органика, – не заметив издевки и раздраженности, ответил Функель, еще не оправившийся от столь пристальной опеки органов, на порядок превосходящей контроль со стороны бывшего работодателя.

– Признаться, мне нет дела до ваших копаний в дерьме. Вы знаете в нем толк, – продолжил в свойственной себе манере допроса генерал. – Меня больше волнует надежность и эффективность этой машинки. – Генерал вытащил из кармана пульт и повертел им перед носом профессора.

– Ее надежность гарантированна моими опытами, – словно парируя контраргументы научного оппонента, обиженно заявил Функель.

Однако генерал хотел получить нечто более существенное и реалистичное, чем голословные заверения, еще и произнесенные елейным дискантом.

– Опыты и практика жизни – это не одно и то же. И я, как вы должны понимать, не мать Тереза, а государство – не благотворительная организация. Я не могу допустить и мысли, чтобы хотя бы один рубль из вложенных в проект средств был потрачен впустую. Иначе спросят с меня, а я с вас.

Функель даже съежился под натиском недоверия и явной угрозы.

– Товарищ генерал… – со слезами на глазах пробормотал побледневший профессор. – Я для государства… Я же ради государства… И я не ради денег…

– Я понимаю, вы из-за страха, только б он вам не помешал. Если он вам мешает работать, то не бойтесь, – приказал генерал.

– Слушаюсь, – ответил дрожащий профессор, отрапортовав на всякий случай: – Мой труд – не сомнительная каша из алхимии и метафизики, как окрестили его в свое время псевдонаучные мужи из Академии наук, чьи многотомные опусы никогда не носили прикладного характера. Я же уверен, что моя теория верна, мои гипотезы уже доказаны. И я этим счастлив. Я уже воплотил свои разработки в жизнь, и я не виноват, что мое живое доказательство куда-то исчезло. Через два месяца вы получите целый отряд доказательств. А спустя год – армию. Но…

– Что «но»?

– Откуда эти парни, которых привезли в лабораторию и содержат под стражей?

– Что с ними не так?

– Просто они абсолютно здоровы.

– И что? Так же вроде быстрее будет? Государству надо получить подразделение воинов, готовых на все по приказу действующей власти, как можно скорее… Надо педалировать ситуацию.

– Да, но нет ли в этом преступления против человечности? Я всегда преследовал гуманные цели: восстановление поврежденного в результате травм мозга и нейролингвистическая реабилитация тяжелораненых – лишь это было мотивацией моих изысканий. Я ведь не делал ничего плохого, я лишь ремонтировал солдат, минимизировал невозвратные потери. Я был введен в заблуждение Дугиным.

– Забудьте о полковнике. Но не забывайте о своем долге перед Родиной. Ах да, вы человек мира, я совсем забыл. Вы служите науке, – съехидничал генерал. – В общем, хватит молоть вздор. Делайте с этими парнями все, что захотите, только сделайте из них солдат будущего! Это отребье. Зэки. У них все равно нет мозгов. Вернее, мозги у них куриные. Так что замените их на крысиные. Понятно?! Я спрашиваю вас: вам понятно?!

Профессор задумался, а потом как-то обреченно изрек:

– А если вы будете довольны…

– То?

– Когда вы будете довольны, буду ли я счастлив? Не отвечайте, это риторический вопрос. Я все сделаю, но мое счастье будет неполным до тех пор, пока я не заткну за пояс этих горлопанов из академии, стаю ненавистных гиен… Может быть, хотя бы это вы мне позволите?

– Я гляжу, уважаемый профессор, вас не устраивает роль научного изгоя и затворника под прикрытием государства, творящего в мансарде для потомков. Вас не прельщают лавры Коперника. И, похоже, госпремий вам будет недостаточно. Подавай признание и публичную славу! Не так ли, милый профессор?