Это его собственная живая бомба, изготовленная далеко не кустарным способом на основе селитры и аммиака… Его преданный бездушный воин соткан человеческим гением из плоти и крови. «Рэт» так же страшен для врагов. Несокрушимый мифический Голем, слепленный из глины руками не праведного пражского раввина, а усилием воли полковника Дугина, был теперь эксклюзивным. Невольного-конкурента больше не было на пути полковника. Голем-человек был управляем Энерджайзером. А Голем-крыса подвластен только ему. А значит, его изобретение так же бесследно исчезнет, когда в нем отпадет надобность. Оно превратится в прах, выполнив задание на благо хозяина.

Дугин наблюдал за происходящим в бинокль с застекленной оранжереи пентхауза с видом на Поклонку. Он витал в облаках и в прямом, и в переносном смысле, ибо тучи над Москвой сгустились, и грозные облака, казалось, сползли прямо к пикам небоскребов. Он видел, что его стратегия работает, а план осуществляется. Полковник наслаждался данным фактом и при этом отгонял от себя противную мысль о том, что настал момент, когда все идет своим чередом и влиять на события больше не может никто, кроме масс.

Вздор! Кнопка у него! И только у него… Хозяином столь совершенного оружия, как, впрочем, и атомной бомбы, народ быть не может. Только конкретный человек способен взять на себя реальную ответственность. Решать судьбу племен, стран, всей Земли… Решения принимаются единоначальником. Иначе они не принимаются вовсе. Власть народа, эдакая ливийская джамахирия, на самом деле – лишь название безграничной диктатуры. Пролетарии тоже были обмануты новой номенклатурной элитой. Иллюзия социальных лифтов делает из людей зомби. Навязанный образ страшного врага заставляет искать харизматичного лидера. Толпа коронует достойного.

Дугин упивался мыслью о личном рабе, властью над безропотным существом и мечтал о такой же власти над всей этой толпой, независимо от ее национальной принадлежности. Они все будут поклоняться ему одному. Как единому спасителю, мессии, вождю, сверхчеловеку, не побоявшемуся возложить на свои плечи столь тяжкое бремя – подавить смуту и спасти многострадальную Россию…

– Что, будешь отсиживаться в общаге, как трус? Так они и сюда придут… – звал на улицу сосед. – Или ты живешь по принципу: «Лучше пять минут побыть трусом, чем всю жизнь калекой»?..

Все кавказцы, проживающие в общежитии, вернее, почти все, уже ждали на улице, чтобы выдвинуться на защиту мечети. И только Мовлади медлил. Он ходил из угла в угол, не силясь переступить запрет дяди. Он метался из стороны в сторону, в его увлажнившихся глазах застыло смешанное чувство, а в горле застрял комок горечи и обиды. Ситуация вводила в ступор. Его никогда и никто не обвинял в малодушии, но сейчас он чувствовал, что настал в его жизни такой момент. Но как предать доверие близкого, родного человека, уважение к которому безгранично и сердечная родственная помощь которого помогла ему выжить без папы и ни в чем не нуждаться. Ни в чем, даже в отцовской опеке. Дядя Иса заменил ему отца и заботился о нем, как о родном сыне…

– Я никуда не поеду! – отрезал Мовлади.

– У русских есть очень хороший писатель, Салтыков-Щедрин. У него есть одна сказка. Про премудрого пескаря. Слышал или книжки не читаешь? – с язвительностью спросил сосед.

– Что ты этим хочешь сказать? – почуял подвох Мовлади.

– Дрожащая рыбка всю жизнь пыталась отсидеться в своей норке. Шугливый пескарь не нажил ни друзей, ни врагов, все боялся ослушаться покойных родителей своих и не заметил, как жизнь прошла! И сдох, как трусливый шакал! Когда на секунду забылся и высунул морду из норки. А как сдох?! Нет, щуки его и не тронули! Состарился он. Кому немощный и больной нужен! Как он умер? Погиб или своей смертью преставился? Никто не знает. Даже писатель не знает, Салтыков-Щедрин которого зовут! Просто исчез. Не оставил следа после себя. Никого не защищал в жизни. А может, он и не жил! Сдох уже тогда, когда замуровался в своей комфортной норке… Куда не влезал никто из хищников не потому, что не пролазил, а потому, что из нее воняло трусом!

Мовлади взял соседа за грудки и прижал к стене. Тот не оказал сопротивления, но продолжал смотреть гордо. Мовлади отпустил его и опустил глаза. С минуту они стояли в полной тишине.

– Ну тогда, раз все так вышло, – нарушил паузу сосед, – пора нам прощаться, а то мне здесь воздух не нравится! Перед тем как я пойду на эту мясорубку, позволь, я соберу свои вещи и перенесу чемодан в другую комнату… – фыркнул сосед и приступил к сборам своих незамысловатых пожитков.

Мовлади наблюдал за парнем, не проронив ни слова. Тот пыхтел, не скрывая презрения и не глядя в глаза. Ему потребовалось минут десять, чтобы утрамбовать свой нехитрый скарб в чемодан и спортивную сумку и хлопнуть дверью.

Когда Мовлади остался один, он подбежал к окну и незаметно отодвинул шторку. Его друзья развели руками, когда бывший сосед чеченца сообщил, что Мовлади не едет. Они махнули рукой и рассредоточились по машинам. Уже через час они приехали на Минскую и стояли у стен мемориальной мечети, с минбара которой местный имам призывал к сдержанности и хладнокровию. Но увещевания предстоятеля тонули в нарастающем гуле и выглядели беспомощной мольбой в общем настрое толпы, приготовившейся к отражению скорой атаки…