Заперев дверь, он начал неторопливо директрису раздевать, хорошо зная, что всякие там любовные игры, петтинги и поцелуи были совершенно без надобности ввиду исключительно сильного темперамента Зои Васильевны, которая к моменту, когда Савельев принялся расстегивать пуговки на ее комбидрессе, уже была совершенно мокрой.

«Чудо, а не женщина, никаких хлопот». — Положив начальницу животом на массажный стол, подчиненный напористо вошел в нее и, неторопливо двигаясь с большой амплитудой, принялся думать о предстоящем сегодняшней ночью мероприятии.

А тем временем внизу, у его бедер, изнемогая от наслаждения, бешено вращала ягодицами Зоя Васильевна, и когда она наконец простонала хрипло:

— Все, больше не могу, — Савельев вернулся к реалиям момента и, как всегда сжимая талию партнерши до синяков, ощутил огненный, расползающийся медленными потоками лавы взрыв вулкана внутри себя.

— Сегодня ты был неподражаем, настоящий овцебык. — Без всякого стеснения директриса придвинула к раковине стул и, присев на корточки, трепетно начала приводить свою интимную сферу в порядок.

В это время непривычно зазвонил телефон — вызывали по междугороднему. Подняв трубку, Савельев услышал голос тети Паши, далекой материнской родни, встретил бы в толпе, ей-богу, не узнал бы.

— Юра, голубь ты мой, вчерась с трех разов до тебя не дозвалась. — Родственница секунду пошамкала, а потом вдруг громко, в голос, пустила слезу: — Бяда, Юрок, маманя-то твоя, Евдокия Ивановна, намедни чуток не преставилась! В лечебнице, известно дело, располосовали ей нутро, глянули и зашили взад — рак ее поедом выжрал, поздно, говорят, уже. Тапереча дома лежит, а уж тошнит-то ее, тошнит — кровями черными, и дохтур, что уколы делать ей приходит, в толк не возьмет, отчего еще жива она. И все тебя кличет, не загнусь, говорит, пока кровинушку мою, сыночка, не увижу.

— Павлина Евлампиевна, — Савельев вдруг почувствовал к себе глубокое отвращение, — послезавтра приеду обязательно, послезавтра.

— Ты, Юрок, поспеши, уж так рвет-то ее, тазами таскаем! — Тетя Паша опять заголосила. — А ну как Богу душу даст? — И связь прервалась, видимо, трубку повесили.

Несколько секунд Юрий Павлович молчал, сосредоточенно глядя на огромное, во всю стену, изображение полуголой девицы с черным латексным электромассажером внутренних органов в руке, и, услышав мелодично-равнодушное:

— Случилось что-нибудь? — посмотрел директрисе в глаза:

— Уехать мне надо, у знакомых неприятности.

— Конечно поезжай. — Зоя Васильевна мастерски сделала понимающее лицо и принялась аккуратно натягивать сногсшибательные пятидесятидолларовые чулки от Кардена, по бокам которых переплетались вышитые золотом змеи. — Помогать ближним сам Бог велел.

Одевшись, она подошла к Савельеву, взялась наманикюренной ручкой за пряжку его ремня и попросила:

— Приезжай скорее, — и, не поцеловав, направилась к дверям.

«Вот и славно, все само собой получилось». — Савельев запер кабинет, спустился в пахнувший апельсиновым дезодорантом салон «девятки» и вытащил из кармана куртки бенефоновскую трубу:

— Льва Борисовича, будьте любезны, — а, услышав негромко-картавое:

— Говорите, — произнес:

— Лева, если сразу, то я согласен за двадцатку.

Голос на другом конце сразу же сделался заинтересованным:

— Если быстро, то восемнадцать. Юра, ты же знаешь, район не очень.

— Слушай, Лев Борисович, там аппаратуры одной на две тыщи баксов. — Савельеву вдруг сделалось противно, вот докатился спецназовец, торгуется, как последний барыга. Чувствуя омерзение к собеседнику, он резко сказал: — Двадцать, или другие покупатели найдутся.

— Постой, постой. — Обладатель картавого голоса знал прекрасно, что квартира весила минимум четвертак, и на секунду замолчал, соображая. — Через час на Таганке, как в прошлый раз, подходит?

— Договорились. — Савельев отключился и, врубив погромче Розенбаума, которого уважал за упертость, порулил на встречу со своим старинным знакомцем, известным спекулянтом недвижимостью Львом Борисовичем Смиловицким, носившим погоняло Лысый.

Заметив неподалеку от входа в театр перламутрово-зеленый «ягуар», Юрий Павлович подпер его своей «девяткой», вышел, открыл невесомую дверь иномарки и, усевшись на обтянутое натуральной кожей сиденье, кивнул присутствующим:

— Физкультпривет.