Гамлет — артист и художник не только в отдельных сценах. Эстетизм лежит в основе его натуры и определяет даже его трагическую историю.

Гамлет смотрит на жизнь сквозь призму своей мечты о прекрасном».

Итак, Врубель в своем изображении воздвигает между Гамлетом и миром опосредующую их отношения границу — художническое действо. Мир — иллюзия и заслуживает оправдания лишь как явление эстетическое; эта идея угадывается в авторской позиции…

Поистине знаменательно это совпадение Врубеля во взглядах на Гамлета с поэтом Анненским. Кто из них первый — Врубель или Анненский — пришел к таким взглядам? Попутно заметим — они были земляками по рождению и погодками по возрасту. Они принадлежали к одному поколению… Знаменательно, что это единственный из замыслов Врубеля, о котором он так наглядно, даже набрасывая композицию, делится со своей сестрой. Анненский преподавал на женских курсах, которые в свое время закончила Анюта, и, быть может, высказывал в своих лекциях подобные мысли по поводу Гамлета. Но это сходство, совпадение точек зрения вместе с тем подчеркивает, насколько уже, приземленнее и ближе к жанрово-бытовому аспекту смотрит Врубель на своего героя… И, быть может, не следует преувеличивать глубокомысленность замысла подобными сопоставлениями. Более всего он вдохновлен Гамлетом Сальвини, а также Гамлетом Тургенева в статье «Гамлет и Дон-Кихот».

И вот соученица по Академии, будущий скульптор Мария Диллон и Николай Бруни позируют Врубелю для этой картины. Гамлет и Офелия рядом, вместе. Гамлет уже во власти своих противоречивых чувств и переживаний, узнавший страшную тайну, встретившийся с тенью отца. В чертах бледного голубоглазого лица героя и его выражении есть несомненно печать лимфатически-нервного темперамента Гамлета — Сальвини и «гамлетика-самоеда» Тургенева, целиком сосредоточенного на собственной персоне. Вместе с тем, держа палитру в руках, он с отвращением всматривается во что-то перед глазами. Большеглазая Офелия склонилась над ним с повадкой кошечки и смотрит неопределенно. В результате решение картины далеко от Шекспира. Модели художника — Бруни, Диллон, он сам — вот что торжествует в этой композиции. Трагедия снижена до бытового жанра на банальной «психологической» основе, обеднена до хрестоматийного гимназического толкования. Композиция напоминает этюд костюмного класса, может быть, отчасти мизансцену какой-нибудь театральной постановки, так же как ее герои — неподвижно позирующих статистов. Правда, в лице Гамлета с его двусмысленной улыбкой есть нечто от клоуна, от маски, заставляющей вспомнить комедию дель арте. Но это стихийное, подсознательное ощущение своеобразной черты героя лишь слегка колеблет неподвижную оболочку закрытого для художника замысла. Работа над картиной не двигалась. И что самое обидное — именно тогда, когда все было приготовлено для этой работы. Может быть, лиловатый оттенок лица ученицы Диллон, которая «невозможно пудрилась», был некоторой помехой… Быть может, тормозило работу и отсутствие постоянной натуры для Гамлета, ибо Николаю Бруни становилось все более некогда позировать — приближались конкурсные экзамены. Оказалось невозможно писать Гамлета и с самого себя.

Как бы то ни было, но достаточно посмотреть на облик Офелии, на конвульсивно искривленное лицо Гамлета, чтобы понять, что такой «ход» не сулил автору ничего в будущем, не допуская развития, углубления.

Интерес к Шекспиру и Гамлету и исповедование «культа глубокой натуры» — какие разные на первый взгляд устремления! На самом деле в сознании Врубеля они составляли органическое единство: материальной бесконечности мира природы противостояла, но и нерушимо была с ней связана одухотворенность, его завершенной идеальной целостности — дисгармония, трагическая раздвоенность духа, нескончаемая конфликтность бытия, отмеченного вечными, неразрешимыми проблемами жизни и смерти, Добра и Зла.

Несомненно, именно в это же время, одновременно с композицией «Гамлет и Офелия» или вслед за этим эскизом, создавал Врубель свою акварель «За кружкой вина» — композицию с конфликтом тоже «вечным», неразрешимым, но более очевидным, ясным. Могучий рыцарь в доспехах, немолодой и суровый, опаленный боями, и хилый монах с лицом, похожим на печеное яблоко, завернутый в сутану. За столиком в трактире развертывается диалог о смысле бытия, столкновение двух миросозерцании, мирского и религиозного, — эта тема, по-видимому, вдохновлена драмой Гете «Гей; фон Берлихинген». «Пиши побольше о личной жизни, особенно о чтении Гете: я проникнут к нему самым глубоким восторгом. Еще недавно я кончил его „Wahlverwandtschaft“ („Избирательное сродство“). Собираюсь читать его по-немецки», — писал Врубель сестре в это время.

Здесь также присутствует элемент костюмирования, но в облике рыцаря, особенно в широком жесте его сжатой в кулак руки, в очерке монаха, в пластическом противопоставлении героев есть и подлинная драматическая выразительность. Диалог воплощается не сюжетно поясняющими аксессуарами, а художественными средствами — сопоставлением характеров героев, их лиц, жестов, пластического своеобразия, поддерживается формами, колоритом. Не при этом решение пространства, замкнутого стеной прямо за спиной героев, делает эту сцену жанровой, правда, в духе классических жанристов, старых мастеров, например Г. Терборха.

«Гамлет и Офелия» и «За кружкой вина», наброски в костюмном классе и акварельные портреты, эскизы на темы античности в традициях классицизма… Куда-то в туман уходил путь, по которому Врубелю предстояло идти…

Однако все более и более отчетливо сказывалась сложная многогранность творческой организации будущего художника, его предрасположение к эстетической гармонии, к классике и классико-романтическая настроенность.

Восторг по поводу Гете можно было разделить с Николаем Бруни, позировавшим несколько раз Врубелю для эскиза «Гамлет и Офелия». С ним, преданным учеником Чистякова, связан кружок академических приятелей Врубеля. В его мастерскую он заходил время от времени, чтобы поговорить на эстетические темы и посоревноваться со своими сверстниками. От этих встреч остался интригующий холст. На нем разномасштабные, разнохарактерные изображения, наброски: часть торса, нога и кусок драпировки — этюды для картины «Геркулес» Николая Бруни, в другой части холста — его пейзажный этюд, запечатлевший вид из окна мастерской Академии художеств на Неву. Ниже — голова римлянина в лавровом венке, в профиль, исполненная будущим архитектором Ф. Растоворовским. А под голенью ноги, написанной Николаем Бруни, протянулся пейзаж В. Савинского «Впечатление ночи, воспоминание о Павловском. Аллея».

И среди всех этих разновременных и разнохарактерных, разномасштабных проб — набросок Врубеля. Кажется, что его даже забавляло, что портрет Алексея Зрелякова будет сверху осенять, подобно арке, голая нога, а под ним, подпирая его, проляжет часть обнаженного торса. Портрет дерзко врезается в эту «мешанину».

Есть и склонность к парадоксам, к эпатажу в этом, хотя и мгновенном, порыве внедрить свое изображение в чужой и чуждый живописный хаос. Но как эта маленькая портретная проба сияет своей темпераментной и острой живописью среди всего остального — этих пейзажных и анатомических набросков!

В личном деле академиста Зрелякова, как то полагалось в отношении людей низших сословий, записаны приметы его внешности: «…волосы светло-русые, глаза серые, нос, рот, подбородок — обыкновенные…» Есть и фотография, подтверждающая эти приметы. Но как уловил Врубель своеобразие лица, как передал темперамент! Уже сейчас он хочет и умеет кусок простой жизни «возвести в перл создания». Вместе с тем горячий колорит, вся живопись портретного этюда полны романтической напряженности. Этим маленьким опытом живописи Врубель утверждает и свою модель и себя как художника-романтика.