Шрифт:
Тогда возникла опасность, что Сережа может уйти.
Тогда Гога вызвал его «и сказал вдруг очень кратко и прямо: “Давайте забудем всю историю с «Фиестой» Назовите пьесу, которую вы хотите поставить, и я включу ее в план сразу”» [22] .
Это было похоже на сцену из «Мольера».
Л ю д о в и к. Твердо веря в то, что в дальнейшем ваше творчество пойдет по правильному пути, я вам разрешаю играть в Пале-Рояле вашу пьесу «Тартюф». М о л ь е р (приходя в странное состояние). Люблю тебя, король!.. (В волнении.) Где архиепископ де Шаррон? Вы слышите? Вы слышите? [23]
Назавтра Юрский назвал «Мольера»…
В историю с «Фиестой» артист Р. оказался плотно замешан: и в театре, и на телевидении он играл Роберта Кона, влюбленного в Брэт Эшли.
В театре он влюблял себя в героиню Зины Шарко, а на телевидении – в Брэт Наташи Теняковой.
То ли Зина сама отказалась от телеверсии, то ли вышло как-то иначе, Р. не уловил. Но то, что это было непростое время для Сергея, Наташи и Зины, кое-кто чувствовал. Здесь выходила своя тайна, точно так же, как с не допущенной до сцены «Фиестой»…
Входя в свою роль, артист Р. сильно ревновал героиню к соперникам Кона – Джейку Миши Волкова и Майклу Славы Стржельчика.
Ярость ревнивца-Кона, писателя и боксера, слепила ему глаза и на том самом показе, когда все играли с полной выкладкой, а Мастер ни разу не хмыкнул, Кон-Рецептер, нанося сокрушительный апперкот Майклу-Стржельчику, вскользь задел его по руке, и стекляшка Славиных часов звонко брызнула в сторону Гоги…
Нет, нет, Р. бил, как положено, мимо, Стриж, как положено, защищался, но в последний момент слишком высоко поднял левую руку…
Через много лет на поминках Миши Данилова, который играл в «Фиесте» Монтойю, стали вспоминать одно за другим…
Со дня его смерти прошло больше года, а урну с прахом привезли из Бостона только сейчас, чтобы положить в материнскую могилу…
Р. запомнилось новое в Сереже Юрском.
Как внятно он прочел за столом знакомую молитву.
– Внезапно Судия приидет, и коегождо деяния обнажатся, но страхом зовем в полунощи: Свят, Свят, Свят еси, Боже Богородицею помилуй нас…
Говорили о Мише, как его не хватает, о том, что приходит время воспоминаний, и Р. внезапно сказал, что мемуар надо бы как жанр упразднить, мол, что угодно, только не мемуар, где все и всегда так уважают себя и любят, все я да я…
– А все-таки этот жанр читают, – сказал Юрский.
– Я говорю о себе, – сказал Р. – В себе хочу его упразднить. Это надо выстраивать по-другому… Как прозу… Надо над собой смеяться, вышучивать себя… Тогда возникнет дистанция между тем, кто пишет, и тем, каким он был тогда…
– Над собой смеяться? – переспросил Ю., и тут получилась пауза. – Когда другие – понятно.
Тогда Р. спросил его о «Фиесте»:
– Почему не пошел спектакль?..
Сергей начал отвечать, и стало ясно, что он об этом много думал.
– Ты помнишь, как повел себя Гога после премьеры? – Р. ответил «Нет», и Ю. продолжил: – Он вообще ничего не сказал. Весь прогон сидел мрачный. Потом: «Спасибо артистам. Завтра поговорим», – встал и ушел. Но ни завтра, ни послезавтра разговора не было. Наконец позвал в кабинет. «Сережа, это оказалось более готово, чем я думал. Но есть вещи совершенно невозможные». – «Что же, Георгий Александрович?» – «Волков в роли Джейка. Это недопустимо», – Сергей помолчал. – По-моему, он мотива не мог придумать…
– А может, ему правда не понравилось, – сказал Р. – Я тоже не пришел в восторг. – Миша Волков был еще жив, и Р. продолжал его ревновать то ли к Брэт, то ли к роли Джейка.
– Ну что ты, – сказал Ю. – Внешность такая…
– А тебе он не предлагал играть? – спросил Р.
– Да, он сказал: «Вот если бы это делали вы…» Но он же запретил мне играть в своем спектакле… С этого началось…
– И что же ты? – спросил Р. Когда он выпивал, особенно днем, ему хотелось разглядеть прошлое острей, чем на трезвую голову.
– Но он мог хотя бы сказать о двух составах, сделать какие-то оговорки…
– В этом случае ты поступил как романтический герой, – сказал Р.
– Он не хотел давать шанса, – сказал Ю. – На моем веку такого вообще никогда не было. Он всегда находил что сказать режиссеру, что-то поддержать, кого-то похвалить… А тут…
Вышло так, что на Мишиных поминках многие хвалили «Фиесту», которая недавно снова прошла по телевизору, Барышникова-Тореадора, Данилова-Монтойю, Борю Лёскина, который сыграл зрителя на корриде.
И Дина Шварц тоже хвалила многих, не обойдя и отщепенца Р.
И тогда он задал ей тот же вопрос:
– Дина, почему спектакль не пошел в театре?
– Как, вы не знаете? – удивилась она, как будто речь шла о чем-то давно известном и всем понятном. – Из-за Зины Шарко. Она вообще не понимала эту роль. «Она плохая, Брэт, просто плохая!» Я говорила ей: «Зина, так нельзя, это – комсомольская точка зрения!» А она свое: «Плохая – и все!..»
– Вот и пойми вас, – сказал поддатый Р. – Гога сказал, из-за Миши, вы – из-за Зины, а Зина говорит, спектакль Гоге просто понравился…
Все помолчали. Гоги не было в живых, и вопросы к нему вяли в редеющем воздухе…В отношениях театра и автора возникла обширная пауза, насыщенная драматическими событиями, о которых Булгаков ничего не знал.
Нижеследующие три письма, как мы уже знаем, были опубликованы малым тиражом в сборнике Пушкинского дома [24] , однако в контексте нашего повествования их необходимо повторить…
Надеюсь, к этому моменту читатель успел понять, что в виду исторических обстоятельств и невоздержанности характера роль ученого публикатора артисту Р. явно не удалась, и он решил не стеснять себя правилами.ЦГАЛИ, ф. 268, оп. 1, ед. хр. 63.
4. II. 1932 г., Москва
Дорогой Рувим Абрамович!
Я, к сожалению, давно что-то не получал писем из БДТ. Надеюсь, что все у Вас живы и здоровы?
Мне было бы интересно знать, как обстоят дела с «Мольером». Напишите, будьте добры, мне спешно.
Что касается меня, то загружен я работой сверх головы. МХТ срочно возобновляет «Дни Турбиных» (об этом, впрочем, Вы, наверное, уже знаете), а кроме этого, «Мертвые», а кроме этого, на днях должны начаться репетиции «Мольера», а сверх всего этого многоэтажная постройка «Войны и мира».
Каковую «Войну и мир» в последних числах этого февраля я, согласно договору, отправлю в Большой драматический театр.
Итак, жду письма. Посылаю привет!
М. БулгаковПисьмо, адресованное Р.А. Шапиро, на такой же блокнотной странице в линейку, как первое, но вместо карандаша – перо и фиолетовые чернила.
Однако Рувим Абрамович снова безмолвствует, хотя дело, по-видимому, давно и бесповоротно решено.
Михаил Афанасьевич вынужден напомнить о себе вторично. Теперь его текст отпечатан на машинке и снабжен собственноручной подписью.
Чья же это машинка, если ундервуд все еще у Шиловских и разлука с Еленой Сергеевной тягостно длится?..ЦГАЛИ, ф. 268, оп. 1, ед. хр. 63
Москва. 4 марта 1932 года
Милый Рувим Абрамович!
Я не получил от Вас ответа на мое письмо, в котором запрашивал о «Мольере». Будьте добры, сообщите мне спешно, пойдет ли у вас «Мольер» или нет.
27. II.1932 я заказной бандеролью отправил в Ваш театр экземпляр написанной мной по роману Л.Н. Толстого пьесы «Война и мир». Прошу Вас подтвердить получение экземпляра и срочно перевести мне (по телеграфу) следуемые мне по договору четыреста рублей.
Жду ответа.
Б. Пироговская, 35а, кв. 6
Телеф. Г (Арбат) 3.58.03Спрашивать о том, что уже спрошено, неприятно и унизительно. «Я не получал от Вас ответа… Жду ответа…» Вот уже девять месяцев Булгаков ждал ответа на второе письмо Сталину, ждал и не мог дождаться и, кажется, перестал ждать…
«Заканчивая письмо, хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам. Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти…» [25] 30 мая 1931 г.
Это похоже на письменное обращенье Мольера к Людовику XIV, без которого в пьесе все-таки обошлось…
Между первым и вторым письмом в БДТ проходит больше месяца.
Конечно, Михаил Афанасьевич и тут чувствует неладное. Такое с его пьесами случалось многажды, но он обращается к Рувиму Абрамовичу по-прежнему дружественно и нежно – «милый» и «дорогой»…
Почему же молчит Шапиро? На что-то надеется или не решается нанести удар? Может быть, прежде чем написать Булгакову, он вновь и вновь возвращается к прошлогодним событиям и ищет, в чем ошибся?..За двадцать дней до заключения договора с Булгаковым, а именно 22 сентября, в Больдрамте произошла организационная перемена, которая, хотя и отчасти, могла сказаться и на судьбе «Мольера».
ЦГАЛИ, ф. 268, оп. 1, дело 59, л. 1–2.
Протокол № 32 [26]
Пленума худ. полит. совета Гос. Большого Драматического Театра
от 22 сентября 1931 г.
…Т. Шапиро: «Как вам известно, что руководит ХПС тов. Чесноков, выдвинутый от типографии “Красной газеты”. В настоящий момент т. Чесноков является зам. директора, а потому встает вопрос о целесообразности руководства, так как лучше было бы, если бы возглавил ХПС представитель от завода. Этот вопрос рассматривался на фракции ХПС. Фракция рекомендует на Председ. ХПС тов. Горенбурга, заместителем т. Чеснокова…