Шрифт:
– Сережа, ты знаешь, что у твоего «Мольера» в БДТ была предыстория? – спросил артист Р. артиста Ю., то есть Юрского.
– Во МХАТе – знаю, – сказал он.
– Нет, не во МХАТе, а в БДТ!..
– Ах, да… Но это потом… Тогда, в 73-м, когда начали репетировать, мы, конечно, ничего не знали…
– А кто, по-твоему, мог бы играть Мольера в БДТ в 31-м году?..
– Может быть, Лаврентьев?.. По-моему, он похож…
– Нет, представь себе, в распределении Монахов…
– Монахов?.. Это странно…
– А Бутон – Софронов.
– Софронов?.. Но он же не комик!..
– А вот Людовик – как раз комик, Кровицкий…
– Но, Володя, это какое-то дикое распределение!.. Кровицкий должен был играть Бутона, я его хорошо знал…
– А кого же тогда Софронов?
– Может быть, Лагранжа?.. Хотя лучше Миши Данилова я в этой роли вообще никого не видел…
– Тогда получается, что Людовик достается Монахову? – спросил Р.
– Да, Людовик – Монахову, – уверенно подтвердил Ю.
Мы любим эту игру – раздавать роли, не считаясь со временем, строить воображаемый театр, исходя из того, что смерти нет…
Они помолчали, и Юрский сказал:
– Я же с ними работал, я их застал: и Софронова, и Ларикова… А Казико и Грановская выходили в «Горе от ума»…
– Понимаешь, Сережа, – сказал Р., – был договор, художник начал работать над макетом, есть переписка Булгакова с БДТ, он очень надеялся на постановку, и все рухнуло… Получается, что твой спектакль исправлял историческую несправедливость по отношению к Булгакову… Так же как «Роза и крест» – по отношению к Блоку…
– А знаешь, Володя, я ведь репетировал «Розу и крест» в институте с Макарьевым.
– Правда?.. Это интересно…
– Но я чурался Блока, а Макарьев хотел…
– Сережа, в этом смысле отдаю предпочтение Макарьеву!..
– Володя, я всегда отдам ему предпочтение!..Спектакль начинался с того, что Юрский в костюме Мольера выходил перед занавесом и, стуча в пол высоким жезлом, требовал тишины…
Напомню себе и читателю: в 1931 году Михаилу Афанасьевичу снова худо и некуда деться, всё запретили, в том числе «Кабалу святош», первые экземпляры которой напечатала Елена Сергеевна. Принесла свой ундервуд в квартиру Булгаковых на Пироговке и напечатала. Тогда их роман был в расцвете.
А теперь они расстались…
«Несчастье случилось 25.II.31 года. А решили пожениться в начале сентября 1932 года» , – записал он на последнем листе парижского издания «Белой гвардии». «Несчастье» – временный разрыв…
Стало быть, вся история отношений Булгакова с Большим драматическим театром приходится на время, когда Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной в разлуке…
Она за него волнуется…
Ему плохо, и он сочиняет новое письмо Сталину.
Первое было написано еще в 1930 году, тогда и состоялся известный телефонный разговор и поступление Булгакова во МХАТ.
«Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
Около полутора лет прошло с тех пор, как я замолк. Теперь, когда я чувствую себя очень тяжело больным, мне хочется просить Вас стать моим первым читателем… [начало 1931 г.]
С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен…
На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя …» [30 мая 1931 г.] [1] .2
У Миши Данилова не было трудностей в работе над ролью Лагранжа.
Он относился к Юрскому с той же любовью, что Лагранж к Мольеру, и привнес в спектакль свою личную тему.
Никто не смел сказать ничего дурного про Юрского.
Никто не смел его критиковать в присутствии Миши. Даже если эта критика носила частный и узкий характер. Мол, вчера в самом начале первого акта у Сережи вышло не совсем так, как позавчера, то есть позавчера в этом месте было на две копейки лучше, а сегодня на копейку хуже. И все!.. И Миша с этим критиканом перестает здороваться. И начинает шпынять его по любому поводу. И долго не прощает…
По словам дружившего с Мишей Рюрика Кружнова, Данилов был человеком ригористическим, не лишенным воспитательных и даже назидательных свойств. И если он даже и видел какие-то просчеты или ошибки своего кумира, Миша не считал возможным их обсуждать.
Он старался промолчать или отойти в сторону.
Или перевести разговор на другую тему.
Он мог проявить настоящую жестокость по отношению к оппонентам или, не дай бог, недоброжелателям Юрского.
Это была настоящая дружба и настоящая верность.
Выходило полное совпадение или даже слияние с ролью Лагранжа.
Если он что-то и скрывал о кумире, то скрывал идейно и убежденно…
Серебряный бокал на высокой ножке – реквизит королевской сцены – Данилов мастерил дома и сделал так тщательно, что никто не замечал его бутафорской сущности: настоящий бокал, самый настоящий…
И короткую шпажонку, такую изящную, маленькую, будто для накалывания птифуров, тоже принес Миша. То ли в загранке купил, то ли в лавке антиквара.
– Что мне с ней делать? – спросил Басик.
– А ничего, – ответил Данилов. – Верти в руках, и все…
И Олегу стало удобно по-королевски указывать шпажонкой на собеседников-подданных…
По причине жарких летних дней рукописный отдел Пушкинского дома не работал, и Р. стал звать к телефону Татьяну Краснобородько, хранителя пушкинских рукописей. Татьяна Ивановна всегда на месте и всегда работает. Умно, ответственно, со страстью и даже яростью. Это – человек посвященный, и просвещенный, и преданный своему уникальному делу.
Однако о ней, о первой комнате-сейфе, где Р. впервые встретился с рукописью «Русалки», о ремонтах, авариях, переезде, взявших у Тани столько здоровья и сил, «о доблестях, о подвигах, о славе» хранителя по судьбе и призванию – в другой раз. А пока – кто, как не Татьяна, поймет острый интерес Р. к булгаковским письмам, кто в неурочное время достанет и просмотрит триста шестьдесят девятый фонд, кто посоветует перелистать издания рукописного отдела и скажет напрямик, что комментариев Елены Сергеевны здесь нет, а копии написаны Булгаковым от руки, что Леша Ершов, сын Леонида Федоровича Ершова, в фонде отметился и, скорее всего, эти материалы опубликовал…
И точно, опубликовал…
Р. держит в руках первую книгу трехтомника «Творчество Михаила Булгакова», открывает статью «Из истории постановки “Мольера” в ГБДТ им. М. Горького, публикация А.Л. Ершова» и убеждается в том, что вот теперь для него и начинается настоящая работа…Во-первых, публикатор упоминает договор, хранящийся в Пушкинском доме, но самого договора не приводит .
Во-вторых, ссылается на протоколы Худполитсовета, которые есть в ЦГАЛИ, но этих протоколов лишь кратко касается в комментарии, а в нашем случае они имеют первостатейное значение …
А в-третьих, забегая вперед, скажем, что публикатор был неточен, так как искомые обсуждения – в папке № 59, а не № 68, к которой он отсылает…
Однако важные эти детали артист Р. прояснил для себя не тотчас, а несколько позднее, когда снова пошел в ЦГАЛИ, в этот же день – в Пушкинский дом и стал заново листать отравленные веком папки …
Это был тяжелый день…При Товстоногове «Мольера», так же как «Розу и крест», начинали до отпуска, в жару, а выпускали в начале сезона.
И точно также на первый прогон пришел Товстоногов.
Был слух, что Юрский сам просил его прийти.
Больше других Гогу занимали королевские сцены еще и потому, что отношения искусства и власти тревожили его так же, как Юрского.
И тут со времен Булгакова, в принципе, ничего не изменилось.
Со времен Булгакова и со времен Мольера…
Ленинградским «королем» вел себя персек райкомгоркомобкома Романов. Сколько подобострастных шуток ходило о его царской фамилии!.. И бог знает, как сложился бы конец прошлого века в России, если бы там, в ЦК, победил и возглавил КПСС Г.В. Романов, а не М.С. Горбачев…
Романов недолюбливал Товстоногова, а Юрского просто терпеть не мог.
В обоих случаях это было вполне взаимно.
Как-то была телепередача, в которой пенсионера Романова спросили, почему он плохо относился к интеллигенции. «К кому?» – «К Товстоногову». Романов взял с полки книгу и прочел: «Глубокоуважаемому Григорию Васильевичу Романову с благодарностью за все то, что он сделал для театра и для меня лично. Г. Товстоногов»…
Романов не уловил здесь мольеровской, верней, булгаковской нотки…