Он знал, что красота и очарование Айзы до конца их дней будут отбрасывать тень на всех членов семьи; как бы далеко они ни забрались, скрываясь от Дамиана Сентено, везде люди будут смотреть на нее и видеть чудо. Возить ее за собой было равносильно тому, чтобы бродить по дорогам, размахивая набитым монетами мешком, чей звон не привлек бы внимание разве что только глухого…

Тут он заметил, что Асдрубаль, все это время тревожно спавший на палубе, открыл глаза и теперь внимательно на него смотрит. Себастьян движением головы показал вперед, на полоску скалистой земли. Брат утвердительно кивнул, однако остался лежать неподвижно, прислонившись спиной к кнехту, глядя на море и на неровные контуры берега, поросшего буйной зеленью.

Лодка шла медленно, слегка подгоняемая свежим бризом, налетавшим с носовой части правого борта, и казалось, что он гладит упрямую шаланду, неровно плывущую по волнам, словно пьяный, который, шатаясь, бредет по ухабистой дороге. Вскоре на палубе появилась и Аурелия, в руках у нее были две чашки кофе и тарелочка с сыром, который ее сыновья съели с аппетитом, пока она ненадолго встала за руль.

— А что Айза? — спросил Себастьян.

— Она плохо спала, — ответила Аурелия. — Я чувствовала, как она все время ворочается то ли от неприятного запаха, которым пропитался весь трюм, то ли от этих своих проклятых кошмаров — один Бог ведает. — Она показала вперед: — К которому часу мы придем?

Асдрубаль, по-прежнему кутаясь в одеяло, поднялся на ноги и пожал плечами:

— С таким ходом сложно сказать что-то определенное. Лодка то вдруг начинает бежать и без всякой причины набирает скорость, то вдруг замирает, словно что-то держит ее за днище. Скажу тебе так, это самая бестолковая шаланда из всех, какие я когда-либо знал!

— Скучаешь по «Исла-де-Лобос»?

— А ты разве нет? То была настоящая лодка. Временами казалось, что она умеет чувствовать и думать, совсем как человек. Когда наш баркас был в хорошем настроении, он пел песни, смеялся вместе с дельфинами, a временами плакал как ребенок. Когда дедушка умер, он страдал несколько месяцев, словно пес, потерявший своего хозяина.

— Что ж, сейчас он, должно быть, рассказывает морские байки вашему отцу…

Себастьян положил ладонь на руку матери, которая крепко сжимала штурвал, и все трое замолчали. Все это время мысли об отце, пожертвовавшем жизнью ради их спасения, неотступно их преследовали, где бы они ни находились, что бы ни делали, о чем бы ни говорили. И если сейчас они с каждой минутой все яснее и яснее различали берега Венесуэлы, так это лишь потому, что так захотел отец…

Молчали они до тех пор, пока на палубу не поднялась их красавица сестра. Она вдохнула свежий морской воздух, а потом резко выдохнула, словно пыталась выгнать из легких спертый и зловонный воздух трюма, и пристально посмотрела на неровные очертания горной гряды. Затем она подошла к матери и братьям и поцеловала каждого:

— Добрый день! Похоже, что мы наконец-то добрались.

— Это только Венесуэла, — заметил Себастьян. — Начало пути. Нам нельзя здесь задерживаться, если мы хотим сбежать от Дамиана Сентено.

Айза медленно покачала головой.

— Нет! — хрипловатым голосом произнесла она. — Теперь уже не нужно бежать. — И тихо, словно стыдясь саму себя, она добавила, отвечая на недоуменные взгляды матери и братьев: — Дамиан Сентено ночью приходил ко мне. Он был мертв.

«Грасиела» резко рванулась вперед, к берегам Венесуэлы, будто сам Господь потянул ее за нос.

Зеленое море было, как никогда, спокойно, солнечные лучи плясали на его волнах и смеялись, торопясь к новым берегам.

Лансароте. Январь 1984