— Кормежка годная перед походом к ведьмам, сдается мне. Ты вечером в Бирнамский лес со мной или как?

— Только после ужина.

— Само собой. Если Гонерилья всех нас не отравит.

Ах, Гонерилья-Гонерилья… Имя ее — словно дальняя песнь о любви. Нет, жжение при мочеиспускании я тоже помню, как и смердящие выделения, но какой сладкий роман, достойный вспоминанья, не горчит на вкус?

Когда мы встретились впервые, Гонерилье сравнялось лишь семнадцать годков. Хоть и была помолвлена с двенадцати лет, Олбани она ни разу не видела. Любознательная круглопопая девчонка, всю жизнь она проводила в Белой башне и ее окрестностях, и к познанию внешнего мира у нее развился колоссальный аппетит. Ей отчего-то казалось, что утолить его возможно, лишь выспрашивая скромного шута. Бывали ранние вечера, когда она призывала меня к себе в покои и там при фрейлинах принималась задавать всевозможные вопросы, на которые наставники ее отвечать отказывались.

— Госпожа, — говорил я, — я всего-навсего дурак. Может, спросить у кого-нибудь сановнее?

— Мама умерла, а Папа с нами носится, как с фарфоровыми куклами. Все остальные и рта от страха не раскроют. Ты мой шут, и твой долг — отвечать правителю правдиво.

— Безупречная логика, моя госпожа, вот только если совсем по правде, я здесь в должности шута маленькой принцессы. — В замке я еще был новенький, и мне вовсе не хотелось оказаться крайним, если я вдруг сообщу Гонерилье такое, что король намеревался от нее утаить.

— А Корделия сейчас спит, стало быть, пока не проснется, ты — мой шут. Я так постановляю.

Дамы зааплодировали королевскому указу.

— И вновь логика неопровержима, — рек я туповатой, однако ж аппетитной принцессе. — Извольте продолжать.

— Карман, ты много странствовал по земле. Расскажи мне, каково это — быть крестьянином.

— Ну, миледи, крестьянином я никогда не был, говоря по всей строгости, но мне рассказывали, что для этого нужно рано просыпаться, много трудиться, страдать от голода, болеть чумой и наконец умереть. А наутро подняться и опять то же самое.

— Каждый день?

— Ну, если ты христианин, в воскресенье рано встаешь, идешь в церковь, страдаешь от голода, пока не наешься от пуза ячменя с помоями, потом болеешь чумой и умираешь.

— От голода? Это из-за него они такие жалкие и несчастные на вид?

— Голод тут лишь одна причина. Много можно рассказать и о тяжкой работе, о болезнях, о повсечастных муках. Ну и, бывает, ведьму сожгут или девицу принесут в жертву, смотря кто во что верит.

— А если они голодные — взяли бы и просто съели что-нибудь?

— Прекрасная мысль, миледи. Надо им посоветовать.

— Ой, из меня такая превосходная герцогиня выйдет, наверное! Народ будет превозносить меня за мудрость.

— Ничуть не сомневаюсь, миледи, — рек я. — Стало быть, ваш папенька женился на своей сестре, а?

— Батюшки-светы, нет, мама была принцессой бельгов, а почему ты спрашиваешь?

— Увлекаюсь на досуге гербоведением. Но продолжайте, прошу вас…

За крепостной оградой [64] Олбанийского замка нам стало ясно, что дальше мы не пройдем. Сам замок прятался за куртинами еще одной стены, и в него вел другой подъемный мост, но не через ров, а скорее через высохшую канаву. Король еще не успел подъехать, а мост уже опускали. На него вышла Гонерилья — без свиты, в платье зеленого бархата, затянутом чуть туже необходимого. Если намереньем ее было убавить шнуровкой пышность бюста, затея жалко провалилась. Рыцари в отряде Лира заахали и зафыркали, пока Куран не поднял руку, дабы восстановить молчание.

— Отец, милости прошу в Олбани, — промолвила Гонерилья. — Здрав будь, правитель добрый, любящий отец.

Она раскрыла объятия, и гнев схлынул с Лирова лица. Он шатко спешился. Я подбежал к нему, чтоб поддержать. Капитан Куран подал сигнал, спешилась вся свита.

Поправляя плащ на королевских плечах, я встретился взглядом с Гонерильей.

— Скучал по тебе, дынька.

— Холоп, — бросила герцогиня сквозь зубы.

— Она из всей троицы самая красотка, — рек я Лиру. — И уж точно самая мудрица.

— Мой повелитель намерен как-нибудь нечаянно повесить вашего дурака, отец.

— Ах, что ж — коли нечаянно, так только Случай тут и виноват, — ухмыльнулся я. Ни дать ни взять бойкий и шустрый дух самой веселости к вашим услугам. — Но вы уж призовите их отшлепать этот Случай по переменчивой попе — и лупите хорошенько, госпожа. — Я подмигнул ей и шлепнул коня по крупу.

Стрела остроты попала в цель, и Гонерилья зарделась.

— Я прикажу тебяотшлепать, мерзкий щенок.

— Довольно, — рек король. — Оставь мальца в покое. Давай-ка обними своего отца.

Кукан радостно тявкнул и пропел:

— Дурак сам должен шлепать — шлепать, шлепать хорошенько. — Кукле известна слабость госпожи.

— Отец, — молвила Гонерилья, — боюсь, что место в замке у нас есть лишь для вас. А рыцарям и прочим придется расположиться в палисаде [65] . Место для постоя и еду им предоставят около конюшен.

— А мой дурак?

— Дурак пусть спит в конюшне вместе с чернью.