— Славка! — отчаянно закричал Костя, бросив телефонную трубку, которая осталась раскачиваться и подпрыгивать на пружинящем шнуре. — Славка, мать твою! Славка!

Инвалидное кресло вылетело в коридор, и в тот же момент дверь ванной отворилась и высунулась мокрая голова Славы.

— Ч-чего орешь?!

— Сбежала! — Лешко ткнул дрожащей рукой в сторону приоткрытой входной двери. — Наташка опять сбежала!

Слава выматерился и выбежал из ванной, на ходу натягивая шорты. Он выскочил на лестничную площадку, на мгновение прислушался к гулкой подъездной тишине, потом помчался вниз, прыгая через ступеньки. Только на улице он обнаружил, что выскочил босиком и забыл надеть майку — впрочем, в Симферополе в это время года голым торсом никого нельзя было удивить, босыми ногами — тем более. Он оглядел пустынный двор, потом побежал, все еще надеясь, что успеет ее найти, хотя уже понимал, что это невозможно.

Наташа, на одном дыхании пролетев несколько дворов, выбежала к дороге и вскинула руку. Вскоре у обочины остановился старый пыльный «ниссан», от которого несло жаром, как от дракона. Наташа открыла дверцу и прыгнула на заднее сиденье. Ее топик промок от пота, рыжие волосы сбились набок и прилипли к шее.

— На Куйбышевский, только побыстрее.

— Побыстрее… — проворчал водитель с легким кавказским акцентом, трогая машину с места, — зачем побыстрее? Быстро в такую жару только покойников возят.

Наташа запустила руку в сумочку, вытащила несколько смятых купюр и, не считая, бросила их на переднее сиденье.

— Тогда считайте, что я покойник.

Водитель скосил глаза на бумажки и, посерьезнев, сказал:

— Понял.

«Ниссан» полетел по раскаленному городу на угрожающей скорости, ловко проскакивая светофоры. Вскоре он притормозил возле рынка, и Наташа выскочила из машины, забыв закрыть за собой дверцу. Наискосок пробежав через потную, раздраженную толпу, она нырнула во дворы. Только миновав несколько домов, Наташа сбавила скорость и пошла уже спокойно, на ходу поправляя волосы. Ее лицо раскраснелось, глаза горели лихорадочным нездоровым огнем.

На углу одного из домов ее ждали. Высокий мужчина в светлых джинсах и полурасстегнутой цветастой рубашке неторопливо прохаживался из стороны в сторону, время от времени затягиваясь сигаретой. Его глаза закрывали темные стекла солнечных очков, лицо было бесстрастным, и со стороны никто бы никогда не подумал, что он страшно нервничает.

— Ну? — спросил он, когда Наташа, слегка задыхаясь, подошла к нему. — Как она?

— Спит. Ты снотворное хорошо рассчитал — отрубилась как раз, когда собиралась уходить, — Наташа усмехнулась. — А ты не мог перестараться?

— Я раньше тебе шею сверну, — приветливо сказал Схимник. — Пошли.

Чувствовалось, что в квартире уже давно никто не живет — и не только из-за толстого слоя пыли на всем, где она только могла удерживаться, не из-за бесчисленных грязно-серых паутинных фестонов и затхлого запаха, но и из-за той особенной мертвой атмосферы, присущей всем заброшенным помещениям. Обстановка единственной комнаты состояла из груды картонных коробок и рассохшейся поцарапанной тумбочки, небрежно сдвинутых в угол, посередине стоял мольберт, рядом — небольшая коробка с рисовальными принадлежностями. Занавесок на окне не было, и между рамами громоздились десятки мушиных мумий. Под самым потолком примостились несколько очумевших от жары пауков-сенокосцев, казалось, удерживавшихся на стене из последних сил.

— Чудеса организации — вот что я могу сказать, — Наташа подошла к ящику, опустилась на корточки и начала в нем рыться, одобрительно кивая. — А ты не мог найти квартирку попохабней? Не вдохновляет на творчество, только на хандру.

Схимник молча спрятал ключи, потом протянул руку.

— Позволь-ка.

Наташа скривила губы, потом сдернула с плеча сумочку и протянула ему. Схимник открыл ее, просмотрел содержимое и вытащил упаковку «Жиллет».

— Это, уж извини, для работы, — Наташа наклонила голову набок, и он бросил лезвия обратно. — Господи, если Славка узнает — он меня точно прибьет.

— Тебя не очень-то это заботит, верно? — Схимник бросил ей сумку, снял очки, подошел к окну и распахнул его, разбавив затхлость горячим пыльным ветром. — Я бы даже сказал, что тебя это заводит.

— Хорошие порции адреналина всегда на пользу, — Наташа выпрямилась, оглядывая комнату и оценивая освещение. — У страха особый вкус — неважно, какова его природа. Тебе известно, Схимник, что, возможно, все чувства, которые мы испытываем — это всего лишь разные формы страха? А когда мы слишком сильно испугаемся или наоборот, устаем бояться — мы умираем, — она заходила по комнате, что-то прикидывая. — Знаешь, я стала достаточно примитивна, но чувствую себя куда как живее, чем раньше — ярко-красно, очень ярко, конечно, есть и оранжевый, но без него никак нельзя!

Схимник удивленно посмотрел на нее, но Наташа, похоже, даже не заметила того, что произнесла, размышляя и на языке слов, и на языке цветов и не особенно отделяя их друг от друга. Он прислонился к стене, смяв отклеившиеся обои, и наблюдал за ней, за тем, как она ежесекундно меняется, как в ней, словно в экране телевизора, мечутся, заслоняя друг друга бесплотные, но обладающие силой и чувством существа — то ли части чьих-то душ, то ли части чьих-то сознаний — мечутся, словно частицы в броуновском движении, и где-то там, среди них и Наталья Чистова, напуганная, потерявшаяся, изредка выглядывающая в этот мир, как тонущий высовывает голову над поверхностью воды в последнем отчаянном усилии ухватить холодеющими губами порцию воздуха. Ему вдруг показалось, что он собирается не служить натурой для картины, а совершить очередное убийство. «А может повезет на этот раз? — хмуро подумал он. — Может, в этот раз все пройдет насквозь и останется на картине? Кто знает?..»