– И из смердов, случается, богатыри вырастают, – отозвался Духарев. – Артём его в род наш привел, потому что за храбрость выделил. А я уж постарался, чтоб пестуны у него были добрые. Зиму и весну он у Стемида Большого жил, а до того – в Тмуторокани у родича моего Машега. Да и братья поучаствовали: Артём с Богуславом. А главное – Рёрех. – Духарев вздохнул. Смерть старого варяга еще не стала прошлым. – Он ведь и меня учил, Добрыня. И даже Асмуда… Помнишь варяга Асмуда, Добрыня?

– Пестуна Святославова? Помню.

Тут Добрыня тоже вздохнул. Он тоже немолод. А дел впереди – много.

– Рёрех-варяг, – проговорил он задумчиво. – Не грусти о нем, Серегей. Такую жизнь боги не всякому дают…

– Это верно, – согласился Духарев. И не стал поправлять Добрыню: мол, не боги, а Бог. Потому что для Рёреха то были именно боги. Те, чьё время – кончилось.

Илья потерялся. Меж столетних дубов. Почувствовал себя мелким и незначительным, как мышонок посреди избы. Давно с ним такого не было. Пожалуй, с того времени, как взял в руки собственный, детский еще, меч.

Теперь у Ильи был настоящий боевой клинок, годный под взрослую руку, под его руку. Но тут, под сенью резных листьев, двигались многосаженные тени и говорили на том языке, что существовал еще до рождения пращуров.

Конь Ильи, названный Голубем за быстроту и сивую масть, остановился, копнул копытом старую листву…

Илья замер. Теплый, душный, грибной, неподвижный воздух глушил звуки. Даже птах не слышно…

«…У заветного дуба на заветной горе ляг на землю, Годун, и попроси ее. Слов не ищи. Земля, она сама слова подскажет. И сама всё верному даст, лишь бы место – правильное.

„А как его найти, правильное место?“ – спросил тогда Илья.

„А найти его нельзя, – ответил умирающий варяг. – Оно само находит…“»

Илья опомнился, уже лежа на земле, впившись пальцами в мягкую подушку листвы. Поднял глаза и увидел гриб. Небольшой крепкий боровик с улитой на шляпке. А дальше – кровавую лужицу.

Илья встал.

Голубь беспокойно фыркнул в ухо.

Илья ласково коснулся жеребца. Уже понял, откуда кровь. С притороченного к седлу кабанчика накапала.

Зашуршала листва. Конь тихонько заржал: «Я тебя предупреждал, хозяин, а ты и не понял…»

– Хорош у тебя жеребчик!

Меж дубов стояли двое.

Беловолосый дед, видом сварг или волох, но с незнакомым золотым оберегом на груди, да еще таких размеров оберегом, что любой из знакомых Илье нурманов при виде его слюной бы захлебнулся.

А с дедом – зверовидный косматый смерд, такой большой, что даже брату Богуславу не пришлось бы глядеть на него сверху вниз. На голове у косматого располагалась медвежья башка со слепыми глазами и оголенными в смертном оскале зубищами. Такие же зубищи, вперемешку с «живыми» и «мертвыми» оберегами, частично прикрытые нечесаной бородищей, возлежали на бочкообразной груди нестриженого великана.

«А вот оружие у лесовика – не очень», – отметил Илья. Тесак за поясом да топорик, изрядных, правда, подстать хозяйской руке, размеров.

– Кто жеребчика-то учил, княжич? – насмешливо спросил косматый. – Пестун?

Голос у него был подходящий: гулкий, низкий, а выговор похож на древлянский, но не древлянский, мягче.

«Я не княжич», – хотел было возразить Илья, но вспомнил, что недавно сказал отцу Добрыня, и возражать не стал.

Не поворачивая головы, он знал, что его обступили со всех сторон. Не менее дюжины. И, судя по скрипу тетивы, самое меньшее – четыре лука. Нехорошо. Луки, ясное дело, не боевые, а охотничьи. Боевой никто зазря, даже вполсилы, натягивать не станет. Но легкую кольчужку Ильи с тридцати шагов и из охотничьего лука пробить можно, если стрела правильная и правильно попасть… Ну так это еще попасть надо…

Сам Илья, может, с лучниками потягался бы, да Голубь рядом. На нем брони нет. Погубят жеребца. Сами-то бить в коня не станут – дорогой, но, как начнут Илью целить, непременно попадут в Голубя. Да и не станет жеребец смирно стоять: решит, что хозяин в опасности, – сам нападет.

Отослать бы его, но не приучен к такому боевой жеребец. Лежать может, в траве прячась, хозяина защищать, врага чуять… А вот убегать по хозяйскому приказу – нет.

Лишь представил Илья, как стрела бьет в шею Голубя, – и сердце захолонуло.

Еще изнутри поднимался стыд. Он, воин, лежал на земле, ничего не видя, не слыша подобравшихся смердов…

Хотя есть ли его вина в оплошке? Дивное случилось…

– Ты кто? – негромко, но веско спросил Илья, обращаясь не к косматому, а к седому.

– А тебя, юнак, мамка с папкой вежеству, знать, не научили! – встрял косматый. – Не то знал бы, что на чужой земле господину ее вопросы задавать дурно. Невежде и шкурка железная не поможет. Сыму!

Илья невольно усмехнулся.

«Сойдись мы с тобой, смерд, один на один, я бы тебе показал, как „шкурки“ снимают».