— Пропуск! — донеслось из открытого окошка.

Протянув свой бессрочный пропуск, я дождался, пока ребята сверят бумаги.

— Проходи, — прозвучал недовольный голос.

Ну да. Он-то небось надеялся на небольшую взятку, но я нынче на мели. В кошельке, что лежит дома на тумбочке, всего тридцать золотых. А сейчас за поясом всего три. Даже пару лет назад, когда я только-только явился в столицу, у меня и то больше было. Видно, верно говорят — столица либо разденет, либо королем сделает, третьего не дано. И что-то мне подсказывает, что до венценосной особы мне ой как далеко.

Покинув территорию Академии, я отыскал глазами кеб и пронзительно свистнул. Мужичок извозчик, заслышав знакомый звук, дернул поводьями и подъехал поближе. Нравятся мне эти кебы, привет из картин про Шерлока Холмса. Не того буржуйского бреда, а нашего — советского, качественного фильма. И нет лучше Шерлока, чем товарищ Ливанов. Устроившись на обитом ситцем диванчике, я протянул в окошко заготовленную плату. Не так уж и много — семь медных, а длина маршрута не имеет значения.

— Куда изволите, вашмилсть?

— На Пятую Бедняцкую.

Извозчик вздохнул, но все же цокнул языком и пустил лошадей вперед. Пятая Бедняцкая — это столичное пограничье, отделяющее город от трущоб, коими были Пять Ям. И, ясное дело, ни один благоразумный извозчик не поедет в этот негостеприимный район.

За окном пролетала вечерняя столица. Утопающая в огнях, пахнущая вином и сдобными булочками. В скверах гуляли молодые, люди постарше сидели в дорогих тавернах и пабах. И где-то на холме всеми цветами радуги сиял императорский дворец. Его позолоченные купола уходили прямо в небо. Высокие окна отражали лунный свет, сверкая, подобно кристально-прозрачному алмазу. Даже с такого расстояния я видел подъезжающие кареты и буквально созерцал этих нарядных и гордых людей. Нет, меня не тянет в это общество, просто любопытно посмотреть на настоящий бал. А не на то уродство, что устраивали Гайнесы, в замке которых я работал в качестве личного слуги Ози Гайнеса, графского сынка.

Заскрипели рессоры. Открыв дверь, я спустил лесенку. Такого изобретения, как поребрик, не знала ни одна из дорог, кроме главной, так что приходилось спускаться по старинке. Кивнув извозчику, я нырнул в переулки. Достав из сумки изрядно побитый, весь в заплатах плащ, я завернулся в него подобно тому, как чумной заворачивается в неброское тряпье. Теперь сойду за своего.

Скучно идти по Бедняцкой. Здесь благоухание парфюма и цветов сменяется вонью помоев и канализации. Звонкий девичий смех исчез, а на его место ворвался бесконечный ор и гул доносящихся споров. Таверны и пабы сменились дешевыми кабаками, от которых за милю тянет сивухой. А вместо благородных чинных людей ты встретишь разве что беззубых работяг да босоту, бегающую в рваном тряпье. Но все же здесь еще есть порядок, ходят стражи, ездят патрули и никто не станет тебя резать только потому, что у тебя два сапога, а не один, как у нападающего.

И все это пропадает, когда, свернув за высокий дом, ты пересекаешь небольшой пустырь. Вот она, улица Пяти Ям. Названа так, потому что состоит из пяти лучей — дорог, на конце которых располагается по огромной, непомерно большой выгребной яме. Туда стекается большая часть городских помоев, туда же ведет и канализация. Надеюсь, не стоит подробно рассказывать про амбре, царящее в тех местах? Ну и порядки здесь соответствующие — анархия. Сюда не казали нос стражи, здесь не было чиновников и прочих. Казалось, император забыл про этот уголок, отдав его на откуп бандам. Каждый квартал, коих здесь десять, находится под властью какого-нибудь главаря. И каждый луч — под началом гильдии. Самая главная — гильдия воров. Потом по статусу шли ночники, то бишь убийцы. И далее — остальная шантрапа. Конечно, глупо ранжировать убийц и воров. Но по бандитским законам все было именно так. Впрочем, меня это мало волнует.

Идя по узким переулкам, то и дело наталкиваясь на полутрупы и даже на трупы, я явственно ощущал на своей спине пристальный, опасно цепкий взгляд. Но никто не собирался нападать. Мой плащ говорил несведущему о том, что я беден и даже нищ, но здешней братии он рассказывал так много, сколько не уместится и в целое досье. Расположение заплат и дыр, отдельные потертости и крой, длина плаща и то, как я его ношу, — все говорило о моем ранге и статусе. И хоть этот статус не очень высок, но достаточен для того, чтобы меня предпочитали не трогать.

Когда я свернул в сторону Пичужной (не путать с Пьянчужной, она рядом), то буквально спиной почувствовал, как опасно ко мне приблизился хвост. Резко обернувшись, я встретился взглядом с одним из босяков, притаившихся на крыше. Показав ему не самый приличный жест, я получил подобный в ответ и пошел дальше. Хвост отстал. Выйдя на луч, я остановился и сверился с часами. Опаздываю. Ускорившись, вскоре я добрался до ветхой лавки. Вывеска с облупившейся краской, ржавый колокольчик рядом с дверью и мутная витрина, за которой покоились разные пробирки, флакончики и склянки. Все из самого дешевого стекла; хрусталь, что лежит у меня, такой бизнес не может себе позволить.

— Миледи! — проговорил я, заглушая рваный перезвон древнего звонка.

Из-за прилавка выбралась самая настоящая Баба-яга. На морщинистом, полном бородавок лице зорко сиял желтый глаз. Второй уже давно был подернут серой пленкой. Свернутый набок нос и три кривых темных зуба во рту добавляли некоего антуража.

— Принес? — просипела она. Этот звук больше походил на трение меча о кость.

По спине пробежали мурашки.

— Иначе бы не пришел, — ответил я.