Урядник приосанивается, поправляет шнур, на котором висит в желтом кожаном кобуре револьвер, и принимает важно-начальственный вид, выпячивая грудь с двумя медалями.

На лице Черномора злорадствующая усмешка. Он, как всегда, начинает речь вкрадчиво и мягко, точно кошка крадется к добыче.

– Ну, как, голуби, согласны получить расчет?

Ему отвечают сразу несколько человек:

– Рассчитывай, только без обману!

– Как уговорились, так и плати!

– Разбогатеть хочешь на мужицких слезах?

Черномор повертывается к уряднику и по-приятельски берет его за рукав.

– Видишь сам, Миколаич, вот принял, можно сказать Христа ради, двух-трех бродяг, а они и мутят.

Среди батраков вспыхивает возмущение.

Стражников – горсть. Их можно раздавить, если встать всем дружно. Многие из батраков решились бы на такое дело, но перед каждым встает вопрос: «Ну, хорошо! Сейчас раздавить – а дальше что?» Дальше – тюрьма, кандалы, Сибирь, может быть и виселица.

И, подавляя в себе бурю гнева, батраки угрюмо замечают:

– Никто нас не мутит! Своего, заработанного требуем…

– Правильности в расчете нету, потому и смута!

Черномор останавливается взглядом на Гришке и говорит, отчетливо отчеканивая каждое слово и кивая на Гришку:

– А вот того молокососа я давно на отметку взял! Против предержащей власти политику ведет и еще против православной веры!

– Брешешь, пес! – возражает Гришка.

– Черномор, не обращая на него внимания, продолжает:

– Я прошу их благородие, господина урядника, арестовать для порядка человек шесть, которые беспаспортные и, выходит, бродяги и зачинщики. Вот этого в картузе. – И Черномор указывает на Липата.

– Мои бумаги в конторе, – говорит Липат.

– Ладно, потом разберем, что у кого есть в конторе! – замечает урядник и делает знак стражникам. Трое из них спешиваются и врезаются в толпу.

– Вот этого тоже надо арестовать, – указывает Черномор на одного из батраков.

Липат чувствует, как властная, цепкая рука дергает его за плечо.

– Братцы, не выдавай! – напряженно кричит он.

Несколько батраков подходят к нему, но тотчас же их оттесняют на конях стражники, они мнут толпу, машут нагайками и кричат:

– Осади назад, с… дети!

Хрипят вздыбившиеся лошади. Непристойная забористая брань оглашает воздух. Батраки подаются назад, бросая с ненавистью стражникам:

– У-у-у-у! Гады!..

– Жарь их в нагайки! – кричит рассвирепевший урядник. Нагайки прорезают воздух, и с тупым звуком их ударов сливается чей-то стон.

Батраки беспорядочно бегут к баракам. Липата, Гришку и еще двоих по указанию Черцомора арестовывают.

– Я тебе покажу, как бунтовать! – шипит урядник и тычет Гришке кулаком в рыло.

Черномор извивается возле скользким ужом и лебезящим голосом говорит:

– Спасибо, Миколаич… Уж будь спокоен, не останусь в долгу!

Прохор переживает несколько мучительных часов. К болезни теперь прибавилось еще беспокойство за участь Липата и Гришки, увезенных в стан.

– Что с ними? Живы ли они, или нет?

Черномор пока оставил Прохора в бараке, остальных забастовщиков рассчитали и выгнали вон. Много передумал Прохор, лежа на грязной, истлевшей подстилке из соломы. И все сводилось к одному: нет правды на белом свете и темна батрацкая доля. Эх, когда-то ты взойдешь над крестьянским миром, солнце красное!

Через день Черномор вызвал Прохора в контору. Еле волоча ноги, с трудом, больной, прибрел он. Тонкими молоточками кровь стучала в висках, и перед глазами мутно колыхалась горячая зыбь.

В конторе Черномор без лишних разговоров выбросил на стол волостное свидетельство Прохора и причитающиеся деньги.

– Получай расчет и сейчас же убирайся!

– Куды ж я пойду, да еще больной, – ответил Прохор. Сам видишь, шатаюсь. Ветром в поле свалит!

– Иди куда хошь! Может, у тебя какая зараза! Не ровен час подохнешь, кто за тебя отвечать станет? Здесь не больница!

Молча берет Прохор расчет, только сухие горячие губы чуть дергаются, как бы что-то шепчут.

Сборы в путь недолги: лаптишки, рубаха с портами на смену, рушник – это в мешок, коса через плечо. Ослабевшему человеку и косу нести тяжело.

Прохор заходит в кухню взять кусок хлеба. Артельная кухарка Василиса сует ему горбушку со словами:

– Бери, касатик, только не мешкай! Беда, коли сам заметит!

Прохор благодарит Василису и сует хлеб в мешок.

– Куда же ты идешь, больной-то?