— Мадек, — пробормотал тот. — Спроси его, что я должен делать… Я не собираюсь одеваться как на карнавал!

— Боюсь, придется… Старик Дюпле раньше тоже так одевался!

Затем принесли ларцы. Индиец пояснил:

— Шариф, вот благовония, ткани, туфли для твоего войска.

Шариф, благородный воин; Мадек всего месяц назад выучил это слово, когда они встретили на дороге отшельника, попросившего милостыню и принявшего их за чужеземных принцев. Такое обращение воодушевило его.

— Нет никаких сомнений, Мартин-Лев; на твой назар раджа Годха отвечает дарами. Это означает, что он согласен принять тебя в своем городе. Нужно переодеться и идти за его людьми.

Мартин-Лев вздохнул.

— Между прочим, — улыбнулся Визаж, — именно ты уговорил нас предложить свои услуги кому-нибудь из северных царьков, о которых ты же нарассказывал нам всяких чудес!..

Мартину-Льву не понравилась его ирония, он продолжал ворчать.

Позже ни один из французов уже не мог ясно вспомнить, как они разобрали платья и тюрбаны, как спустя несколько минут очутились на спинах слонов, как кортеж вошел в город через Тройные Ворота; солнце слишком сильно припекало голову, а радость притупляла чувства. Запах сжигаемого сандала, музыка, всеобщее ликование, летящие под ноги цветы… От всего этого голова шла кругом.

Мадек почувствовал на себе чей-то тяжелый, давящий взгляд, и ему показалось, что это взгляд женщины. Абсурд, наваждение… Наверное, это от усталости и жары, от громкой музыки и сильных запахов.

Годх, изысканный, розовый Годх… Все в нем казалось соразмерным и гармоничным. Спокойный, мягкий, полный воздуха город. Даже скромные домики на окраине поражали своим изяществом. Это была Индия в миниатюре, замкнутая Вселенная.

— Вот, благородный фиранги, — обратился вельможный индус к Мартину-Льву, — ты в Годхе, равном своими дворцами и несметными богатствами граду Арамати, жилищу Индры…

«Опять Индра! — подумал Мадек. — В этой стране все, что поражает или ужасает, принадлежит Индре…»

В центре города, у подножия скалы, на которой стояла крепость, обитали богатые купцы и чиновники. Здания здесь были величественные, многоэтажные, обрамленные кружевом балконов.

Кортеж ступил на крутую наклонную дорогу, ведущую во дворец. Ликующая толпа осталась позади.

Мадек посмотрел вверх, на крепость: в этом замкнутом и безмятежном мире юношу больше всего привлекала самая его сердцевина. Двойной пояс зубчатых стен, массивные розовые ворота, как в городе; легкие стрельчатые арки, украшенные каменными цветами. Теперь вдоль всей дороги стояли вооруженные копьями стражники. Внезапно Мадека охватил страх: вдруг они и здесь столкнуться с предательством? Но отступать было поздно. От второй линии укреплений отделился большой отряд солдат и окружил кортеж. Погонщики остановили слонов перед мраморным балконом, украшавшим ворота крепости.

Мадек хотел окликнуть Мартина-Льва, но тут вновь зазвучали трубы и цимбалы и заглушили его голос. Один за другим слоны проходили перед балконом, одетый в кольчугу солдат открывал низкую дверцу паланкина, и его пассажир благополучно покидал спину животного. Мартину-Льву не понадобился переводчик, чтобы понять, что от него требуется. Вельможный индус с важным видом проследовал вместе с ним через строй солдат, и они вошли в ворота. Цепь стражников сомкнулась за их спинами. Мадек вздрогнул: нет, этого не может быть, не затем он поднимался на эту гору, полный надежды и желания, чтобы быть остановленным здесь, перед последней стеной, отделяющей его от мраморного дворца. Красный от гнева, он приподнялся в своем паланкине.

— Мартин-Лев! Мартин-Лев! Вернись!

От ярости он даже забыл о Боженьке и Визаже. Стоя в паланкине, он топал ногами по шелковым подушкам. Он схватил одну из подушечек, запустил ею вниз и вцепился в погонщика:

— Спустите меня, спустите меня немедленно!

Он вопил во все горло. Музыканты невозмутимо продолжали трубить в фанфары. Погонщик с растерянным видом пытался ему что-то сказать, но Мадек ничего не понял.

— Да спустите же меня!

Тут он почувствовал, как мощная волна прокатилась у него под ногами. Паланкин закачался, как корабль в бушующем море. У Мадека перехватило дыхание. Вокруг слона поднялась суматоха, все слилось в общем крике. Солдаты прижались к стене, музыканты разбежались и спрятались за воротами. Слон затрубил.

— Замолчи, чужестранец, — погонщик схватил палку и стал бить зверя по бокам, громко произнося какие-то слова. С каждым ударом паланкин содрогался. Слон взбунтовался. От его морщинистой шкуры исходил жуткий запах. Наконец погонщику удалось успокоить слона. Он поднял украшенный павлиньими перьями хобот и подошел к маленькой конструкции, служившей для ссаживания пассажиров.

Мадек спрыгнул на землю и оказался в окружении солдат; в руке он сжимал пистолет. Слон прошел мимо. Подъехавшие Боженька и Визаж посмотрели на Мадека с сожалением, как смотрят на дураков. Он хотел заговорить с ними, но стражники втолкнули его во двор крепости. Вновь зазвучала музыка, будто ничего и не произошло. Звеня кольчугами и мечами, стражники подталкивали Мадека вперед. Впереди появился яркий свет. За спинами солдат Мадеку никак не удавалось разглядеть, что это такое. И вдруг его перестали подталкивать и оставили одного. Все вокруг сияло белизной. Но это была мягкая, молочная белизна, перламутровая, почти прозрачная. Мадек замер. В полуденном свете взметнулись струи воды, перед ним был сад, а в глубине его — длинная галерея с колоннами в форме лотосов. Она вела к огромному золотому солнцу, в центре которого сидел мужчина, поглаживающий молодую лань. Трон. Царь, господин. Раджа.

Мадек не осмеливался двинуться с места. К нему приблизился какой-то человек.

— Добро пожаловать, благородный фиранги! — склонился он перед Мадеком. — Бхавани Сингх, Сын Солнца и раджа Годха, просит тебя следовать за мной в Диван-и-Ам, где он примет тебя.

Диван-и-Ам… Этого слова Мадек не знал. Он попросил повторить. Слово «диван» вызывало у него совершенно неподходящие ассоциации: бретонцы называли так пшеничные всходы. Какая тут может быть связь?

— Ты знаешь наш язык, благородный фиранги?