— Ананда, я хочу знать, что говорит Мариамалле, когда появляется в городе.

Жанна говорила по-тамильски. Ананда был удивлен. Он привык говорить с европейцами на их языке и владел французским в совершенстве.

Старик опустил глаза и уставился на свои расшитые серебряными нитями туфли. Этим он дал понять, что она коснулась вопроса деликатного и даже опасного. Жанна ждала. Наконец Ананда поднял голову и произнес:

— Мариамалле, мемсахиб, говорит то же, что и всегда, когда является людям.

Он улыбнулся и вздохнул. Он стесненно чувствовал себя в кресле, в котором одежда плотно стягивала тело, поэтому ему нелегко было сосредоточиться на разговоре. Рано или поздно он не выдержит и захочет пересесть на ковер. Тогда-то он и заговорит.

— Ананда, ты прекрасно понимаешь, что я не знаю, о чем говорят твои боги и богини.

— Со мной происходит то же самое, мемсахиб. Я всегда прошу растолковать мне, что говорят твои отцы-иезуиты во время мессы. Но они не так честны, как наши брахманы, ведь тайны, которые вы поверяете им на исповеди, порой становятся известны в моей лавке в Черном городе.

Жанна насторожилась. Она знала, что индийцы не любят иезуитов, ведь те приказали снести пагоду в печальные времена господства мадам Дюпле. И то, что Ананда упомянул их в самом начале дипломатической игры, означало, что брахманы открыто объявляют войну. Должно быть, они уже призывают к насилию. Она постаралась скрыть волнение:

— Ананда… Ты не сможешь убедить меня в том, что Мариамалле говорила об отцах-иезуитах!

Ананда пригладил пальцами усы и ничего не ответил. «Жди», — сказала себе Жанна. Она была самой терпеливой женщиной в городе, и именно за это старый торговец ее уважал. Жанна сделала вид, что смотрит в окно, в сад. Время от времени ее взгляд возвращался к Ананде. На его лбу выступил пот. Порой, забывая о приличествующей ему сдержанности, он вытирал его тыльной стороной руки. Она поняла, что постепенно одерживает верх. И он действительно заговорил:

— Мариамалле, мемсахиб, пророчит грустные вещи.

— Я догадываюсь, Ананда, что богиня оспы не может быть веселой.

Ананда помрачнел.

— Мемсахиб… Сейчас понгол, ты же знаешь, и на базаре должно быть веселье, потому что солнце вернулось в наши края.

— Разве его нет, этого веселья? Ведь барабаны бьют весь день напролет.

— Не верь барабанам, мемсахиб.

— Правда? Неужели дела так плохи?

— В Пондишери пришло несчастье, и в Черный город, и в Белый. Так говорят брахманы. — Он смотрел Жанне прямо в глаза. — Ты ослепла в последнее время, мемсахиб, совсем ослепла… Раньше ты такою не была. Помнишь, как хорошо мы вместе вели дела, когда царило благоденствие и на наших улицах танцевала богиня Лакшми?

— Не будем говорить об этом, торговец. Прошлого больше нет. Я спрашиваю тебя о настоящем.

— Ты ослепла, — повторил Ананда, — как и все твои люди. Пондишери ожидает несчастье! Когда я веду дела с Компанией, никто больше не относится ко мне с уважением, агенты грызутся между собой. Мы теряем деньги, индийцы дрожат от страха, стонут и плачут, как жители проклятых городов, описанных в наших священных книгах, как те, кто день и ночь должны были приносить в жертву богам своих сыновей…

— Ананда! Мы говорим не об этом…

— Не об этом, мемсахиб, — перебил он ее. — Потому что со времени отъезда Дюпле ваши агенты все беззастенчивее обкрадывают индийцев и вот уже месяц, как заставляют женщин и девушек отдавать им свои украшения, — это для войны с англичанами, говорят они, потому-де, что у губернатора не хватает на нее денег.

— Но война далеко! И она скоро закончится!

— Нет, мемсахиб. Мариамалле пришла предостеречь нас, послав в Черный город оспу. Люди из Франции и Англии принесли сюда скверну и беспорядок, и богиня наказывает нас за то, что мы вам подчинились.

— Если англичане возьмут Пондишери, Ананда, ни ты, ни твой народ не станете счастливее.

— Для богини нет различия между французами и англичанами.

Ананда оставил свою обычную вежливость. Жанна заподозрила худшее. Восстание индийских царей, покорившихся Франции? Но Ананда, который уже давно сотрудничал с Компанией, вряд ли знает об этом. Ему не доверяют.

Значит, это все-таки брахманы. Страх. Ужас, пришедший из глубины храмов, ужас, чье лицо она впервые увидела десять лет назад, когда Пондишери был осажден. Тысячи богатых и нищих бежали тогда по дорогам, охваченные безумием; они метались от храма к храму, молясь и испрашивая прощения у усмехающихся или равнодушных статуй богов-разрушителей, Шивы, Кали, Дурги… Многие так и не вернулись назад. Но на этот раз ужас поселился в сердцах людей, когда война была далеко. Здесь она даже не подавала признаков жизни, да и агенты воровали не больше обычного.

Жанна смотрела на Ананду и размышляла: был ли и он тогда среди обезумевших от страха паломников? Да, несомненно. Как несомненно и то, что он не осмеливается дать волю своему страху в присутствии белого человека, тем более в присутствии женщины.

Жанна распорядилась подать чай, потом отослала служанку и сама налила напиток в фарфоровые чашки. Ананда пил чай, как гурман, глядя на чашку с отрешенным видом. Правой рукой он начал приглаживать складки одежды. Жанна поняла, что он не желает продолжать разговор. Удерживать его было бы неприлично, поскольку он всем своим видом показывал, что ему больше нечего сказать. Жанна теребила кружевную салфетку, пытаясь что-то придумать, чтобы не дать ему уйти. Ананда поставил чашку на стол. Они встретились взглядом. На этот раз ему не удалось притвориться.