— Успокойся, лекарь. Я позвала тебя не затем, чтобы погубить, — сказала она.

Визаж осмелился наконец взглянуть ей в лицо.

— Что это ты меня разглядываешь? Подсчитываешь мои морщины? Значит, тебе неизвестно, что желание мужчины возбуждают ноги женщины, а не ее лицо, не визаж, как говорят французы. — Она протянула к нему свои подкрашенные хной ноги. — Это ведь и твое имя, Визаж… — Последняя фраза прозвучала по-французски, с безупречным произношением. Сарасвати слегка растягивала слоги, как это делали жители Пондишери.

— Так ты знаешь французский? — удивился Визаж.

— Учу. Со мной занимается Боженька.

— Боженька?

— Ну да, канонир. У него тоже смешное имя. Странный у вас язык.

— Все языки кажутся странными, царица, когда их начинаешь изучать… А люди, которые на них говорят, еще более странны. Особенно фиранги, белые люди.

Она понимающе улыбнулась:

— Конечно, конечно… Вижу, ты горишь нетерпением рассказать мне о письмах из Шандернагора. Но мы пока подождем. В должное время мы вернемся к этому. Не следует торопить мангуста, чтобы он поскорее убил кобру. Он лучше знает, когда напасть. — Она подняла занавес, отделявший комнату от зенаны. — Пойдем!

Визаж побледнел:

— Женщины не интересуют меня, высокочтимая царица.

— Пойдем!

Это был приказ. Визаж не знал, что сделать. Последовать за ней означало подвергнуться невероятной опасности.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он.

— Трус, ничтожество! — усмехнулась царица. — Ты малодушен, как все мужчины в этом мире! Неужели ты решил, что я возжелала тебя или готова допустить тебя до женщин Угрюма? — Рассердившись, она стала говорить на хинди, но сразу же смягчилась.

Она потянула его за рукав, толкнула за штору, и они оказались на длинной крытой галерее, обрамляющей внутренний дворик. Прямо под ними находилась зенана.

С того места, где они стояли, хорошо просматривались все комнаты гарема, потому что в это время дня шторы не были опущены.

— Здесь живут женщины Угрюма, — прошептала Сарасвати. — Посмотри на них бедненьких: они пировали всю ночь.

Вокруг чарпаи со смятыми покрывалами стояли кувшины с пальмовым вином, блюда с пирогами и флаконами с эликсирами. Пьяные евнухи храпели у дверей. В спутанных волосах спящих женщин увядали цветы. Визаж увидел несколько обнаженных красавиц, слившихся в объятиях и поцелуях.

— И ты позволяешь все это? — спросил он.

— Лекарь, неужели ты думаешь, что эти прекрасные создания могут удовлетвориться тем, что танцуют обнаженными перед несчастным Угрюмом?

Несчастный Угрюм. Визаж в первый раз слышал, чтобы так говорили о его хозяине.

— Что тебе сказать? Шесть лет назад я думал, что он скоро умрет. А он выжил. Ему даже стало лучше. Но это не благодаря моим порошкам.

— Не думаешь же ты, фиранги, что я обладаю ваджрой и поддерживаю его жизнь?!

— Пути Господни неисповедимы, царица. Медицина — это наука о долголетии, аюрведа, как говорят у вас, но некоторые спасительные средства спрятаны в глубине нашего сердца. Кто может разгадать его тайны?

— Я знаю, что он теряет силы. Он умрет, если я не буду его поддерживать. Потому что, видишь ли, я-то верю в ваджру…

— Тогда, чего ты ждешь от меня?

— Я жду момента, когда смогу употребить мою силу на что-то иное, чем подержание жизни этого старика.

— Я не понимаю.

— Ты ведь знаешь, что пишут Мадеку из Шандернагора.

— Да.

— Он собирается встать на сторону Могола?

Итак, она даже не скрывала, что подглядывала за Угрюмом, прячась за мушарабием. Похоже, именно она ведет всю игру.

— Я не знаю, — ответил Визаж.

— Уедет ли он через две недели или через три месяца, мне это все равно, раз он в принципе решил уехать!

— И ты, царица, тоже желаешь его гибели?

— Кто тебе сказал, что я желаю его гибели? — засмеялась она.

— Угрюм не собирается давать денег на войну.

— Естественно! Он никому их не дает! Он их копит!

Они надолго замолчали.

— Ты ведь хорошо его знаешь, этого Мадека, не правда ли? — наконец спросила она. — Ты знал его задолго до меня… Ведь именно ты, лекарь, был с ним, когда он приезжал в Годх. Почему человек из Шандернагора сделал тебя своим доверенным лицом у Мадека? Индия велика, Визаж, но не настолько, чтобы можно было сохранить тайну. К тому же это и не было тайной. Нас так мало, тех, кто был счастлив в Годхе. Мы узнаем друг друга.