— Живо в палату, Кроссли! — крикнул он.

— Не пойду, — сказал Кроссли, вновь обретая надменность. — Катись ты к своим яблочным пирогам и змеям!

Доктор схватил его за пиджак и потащил из будки. Кроссли его отшвырнул. В глазах полыхало безумие.

— Вон отсюда, — рявкнул он. — Лучше отстаньте, или я закричу. Слышите? Я закричу. Я всех вас, мерзавцев, изничтожу. Я лечебницу сровняю с землей. Вся трава тут пожухнет. Я закричу.

Лицо его исказилось ужасом. Пятна зарделись на скулах, уже расползались по лицу.

Я заткнул уши и выскочил из судейской будки. Отбежал метров на двадцать, и тут меня обожгло, опрокинуло, оглушило и ослепило. Сам не знаю, как я остался в живых. Наверное, я тоже счастливчик, как Ричард, герой рассказа. Но Кроссли и доктора убило молнией.

Тело Кроссли вытянулось, доктор корчился в углу, затыкая уши. Все недоумевали: смерть ведь наступила мгновенно, и не такой человек был доктор, чтобы затыкать уши от грома.

Рискуя испортить всю историю столь недостойной концовкой, я, однако, вынужден присовокупить, что Ричард и Рейчел — те самые друзья, у которых я остано вился, — Кроссли описал их достаточно метко, — но когда я им сообщил, что человека по имени Чарльз Кроссли убило молнией вместе с их другом доктором, они, горячо оплакивая доктора, смерть Кроссли, кажется, приняли довольно легко. На лице Ричарда ровно ничего не отразилось. Рейчел сказала:

— Кроссли? А-а, это который рекомендовался австралийским иллюзионистом, он еще на днях показывал дивные фокусы. И ведь аппаратуры никакой — только черный шелковый платок. Мне так нравилось его лицо. Ой, а Ричарду совершенно не нравилось.

— Еще бы, я просто видеть не мог, как он пожирал тебя взглядом, — сказал Ричард.

1924