— Я люблю детей, но я испугался их крика. Хорошо, что я не сделал того, на что чуть было уже не решился.

— Чего же именно? — спросил Ричард.

— Я сам мог бы крикнуть, — сказал Чарльз.

— Подумаешь, — сказал Ричард, — они бы только обрадовались. Им забава. Может, даже они на это рас считывали.

— Если б я закричал, — сказал Чарльз, — мой крик или убил бы их наповал, или свел с ума. Нет, скорей убил бы, они ведь стояли так близко.

Ричард ухмыльнулся несколько по-дурацки. Он не знал, намеревался ли Чарльз его рассмешить, тот говорил так серьезно. И он сказал:

— Виноват, что же это за крик? Хотелось бы послушать.

— Мой крик опасен не только для детей, — сказал Чарльз. — Он сводит с ума мужчин; самых сильных он повергает наземь. Это волшебный крик, которому я научился у главного дьявола Северных Территорий. Восемнадцать лет я в нем совершенствовался, применил же его, однако, раз пять, не более.

Ричарда так смущал сон, платок и утешившее Элси словечко, что он даже не знал, что сказать, и только пробормотал:

— Готов выложить пятьдесят фунтов, если вы сдвинете своим криком эти дольмены.

— Я вижу, вы мне не верите, — сказал Чарльз. — Кажется, вы никогда не слышали про сокрушительный крик?

Ричард подумал и сказал:

— Ну, я читал о геройском крике, которым древние ирландские воины обращали вражьи полчища в бегство. И разве не был ужасен крик Гектора Троянца? И странные крики оглашали вдруг леса Греции. Считали, что это бог Пан насылает безумие на людей, поражая их страхом; отсюда и пошло наше слово «панический». Помню я и крик в «Мабиногионе», в сказании о Ллуде и Ллевелисе. Этот крик слышали каждый год в канун Мая, и он крушил сердца, у мужей отнимал смелость и силу, у жен — материнство, у дев и юношей — страсть, а звери и травы, земля и воды становились пусты и бесплодны. Но это кричал дракон.

— Меня, собственно, и можно отнести к британским волшебникам клана драконов, — сказал Чарльз. — Я принадлежал к числу Кенгуру. То на то и выходит. Эффект не сjвсем такой, но достаточно близкий.

Они явились домой как раз вовремя, Рейчел встретила их на пороге, обед был готов.

— Рейчел, — сказал Ричард, — мистер Чарльз отобедает с нами. Мистер Чарльз — страстный путешественник.

Рейчел провела рукой по глазам, как бы отгоняя помрачение, может быть, это она защищалась от солнца. Чарльз взял ее руку и поцеловал, и она удивилась. Рейчел была маленькая, хрупкая, глаза — странно синие при темных волосах, кошачья грация, бархатный голос. И у нее было весьма своеобразное чувство юмора.

(«Вам бы понравилась Рейчел, — сказал Кроссли. — Она меня навещает время от времени».)

Про Чарльза трудно сказать что-то определенное. Средних лет, высокий, седой. Переменчивое лицо. Глаза большие и яркие, то желтые, то серые, то карие. Тон голоса и произношение менялись в зависимости от темы. Руки темные и волосатые, с ухоженными ногтями. Про Ричарда достаточно сказать, что он был музыкант, человек не то чтобы сильный, зато счастливый. Силу ему заменяло счастье.

После обеда Чарльз и Ричард вместе мыли посуду, и Ричард вдруг спросил Чарльза, нельзя ли послушать его крик. Он чувствует, что не успокоится, пока не услышит. Может, страшней даже думать про этот крик, чем услышать его. Словом, он уже в него поверил.

Чарльз застыл над соусником с мочалкой в руке.

— Как желаете, — сказал он. — Но помните — я вас предупредил. И если уж кричать, то в пустынном месте, чтобы больше никто не пострадал. И кричать я буду не во второй степени — это смертельно, — а в первой, первая степень только наводит ужас, и когда вы захотите, чтоб я перестал, вы заткнете уши.

— Решено, — сказал Ричард.

— Никогда еще я не кричал, потакая праздному любопытству, — сказал Чарльз. — Только защищая свою жизнь от белых и черных врагов. И еще как-то раз в пустыне, один, без еды и питья. Тут уж пришлось кричать пропитания ради.

Ричард подумал: «Ну, я-то счастливчик, счастье мне и тут не изменит».

— Ничего, я не боюсь, — сказал он.

— Завтра пойдем гулять в дюны с утра пораньше, — сказал Чарльз. — Чтоб никто не помешал. И я буду кричать. Вы же говорите, вы не боитесь.

Но Ричард боялся, еще как боялся, и особенно потому, что он, в общем-то, не мог поговорить с Рейчел и все ей сказать: он знал, что, если он ей скажет, она или его не пустит, или увяжется за ним. Если не пустит — ему по том себе не простить своего страха и трусости. А если увяжется, то одно из двух — либо крик этот сущая ерунда, и тогда она его изведет и Чарльз вместе с нею будет смеяться над его легковерием, в противном же случае она, чего доброго, от страха лишится рассудка. Так что он ни чего ей не стал говорить.

Чарльза оставили переночевать, и они проговорили до поздней ночи. В постели Рейчел сказала Ричарду, что Чарльз ей нравится, хоть он дуралей и большой ребенок. Долго еще она молола разную чепуху, потому что выпила два стакана вина, чего обычно с ней не случалось, а потом она сказала:

— Ой, миленький. Совсем забыла. Я утром стала надевать мои туфли на пряжках и вдруг вижу — одной пряжки нет. Конечно, возможно, я еще вчера перед сном заметила, что ее потеряла, но не отдала себе отчета, а во сне это всплыло, но у меня такое ощущение, да нет, я просто уверена, что пряжка у мистера Чарльза в кармане, и — да, я уверена — именно его мы видели с тобою во сне. Но мне, честное слово, плевать.