Совсем мало времени ушло у нее на сборы, всего полчаса. Если будильник и отставал немного, то все равно идти на автобусную было рано. В самый раз — через час выйти. Эмму потянуло к кровати. Ладно, она немножко полежит, может, пройдет голова. Потом напишет Косте записку, чтобы не ждал и не искал ее. Пожелает ему поскорее накопить на «Москвича» и уйдет.

Ночник она выключила, потому что даже его тусклый свет больно резал глаза. В комнате стало черно, глазам сделалось легче. За стеной послышались глухие голоса: проснулись хозяева. Эмма слышала еще, как на другой половине дома открывалась дверь, как скрипел снег во дворе под чьими-то шагами, как в сарае насыпали совком в ведро шелестевший уголь. Потом она перестала что-либо слышать…

Хозяйка дома, Андреевна, прибежав с работы на обед, заглянула к Эмме. Отворила дверь и с порога сказала:

— Девка, ты что это дом так выстудила? Прямо ледник ледовый. Батюшки, и форточка настежь!.. — ужаснулась она, проходя из кухни в комнатушку.

Эмма слабо застонала в ответ.

— Да ты не заболела ли? — подошла к ней Андреевна.

Казалось, Эмма хотела открыть глаза. Но веки, едва приподнявшись, снова опали. Она опять застонала, с трудом разжимая пересохшие губы. Андреевна приложила ладонь к ее лбу.

— Жар-то, жар какой!.. Ах ты господи!.. Что ж ты мне в стенку не стукнула? — говорила Андреевна, не на шутку испугавшись, так как ей показалось, что Эмма при смерти. — Сейчас доктора вызову!..

Телефона на их улице ни у кого не было. Андреевна побежала прямо в поликлинику. Вернувшись, растопила на кухне плиту. Пыталась говорить с Эммой, но та не отвечала. Только постанывала и трудно, с хрипом дышала.

Вскоре приехала «скорая». Андреевна встретила доктора на крыльце, торопливо рассказала: квартирантка заболела, а муж ее, шофер, в рейс ушел. Слышала, как она ночью с работы вернулась, в обед зашла к ней — горит вся, говорить не может. Она ей градусник поставила, тридцать девять и шесть показал.

Доктор подошел к кровати, посмотрел на Эмму, на ее пылавшее, облитое потом лицо, посмотрел на градусник, поданный Андреевной, и, не став выслушивать и выстукивать Эмму, сказал, что немедленно забирает ее в больницу.

Приехавшая с доктором медсестра и Андреевна начали осторожно тормошить Эмму, окликать ее и говорить, что ей нужно подняться, одеться и ехать в больницу. Казалось, Эмма очнулась лишь тогда, когда уже сидела на кровати и Андреевна натягивала ей на ноги валенки. Видать, она только теперь увидела доктора и сестру в белых халатах и поняла, что ее забирают в больницу.

— Нет, я не могу… Не надо в больницу, — слабо запротестовала она. — Мне нужно…

— Немедленно, немедленно! — сказал доктор. — Надевайте на нее пальто, поедемте! Что значит «не надо»?

— Надо, надо, Эммочка, — ласково говорила ей Андреевна. — Как же ты одна в дому такая будешь? Костя-то когда еще вернется? А я тоже на работе…

Пальто не лезло Эмме в рукавах: чересчур много было на ней всяких одежек. Сестра просто накинула на нее пальто, повязала платком, и ее повели, взяв под руки, к машине. Эмма больше не сопротивлялась и не отказывалась от больницы: быть может, ее напугал суровый голос доктора, или потому, что она едва держалась на ногах.

Доставив ее в приемный покой, доктор и медсестра ушли, оставив Эмму с кастеляншей, которая сказала, что Эмме нужно переодеться во все больничное. Из отделения за нею пришла нянечка, пожилая сухонькая женщина, стала помогать ей снять свитер. Кастелянша принесла бязевую сорочку и пижаму, положила на кушетку и ушла.

— Одежек-то, одежек на себя нашушкала! — сказала нянечка, увидев, что под свитером и юбкой на Эмме надеты кофты и платье.

— Холодно было, — чуть слышно ответила Эмма. — И сейчас холодно… Можно, я в платье останусь?

— Так зачем же в платье? Мы в пижаму оденемся, она теплая, байковая. А носочки свои оставь, это можно. У нас носочков не выдают. И тапки б тебе свои взять, у нас тоже плохонькие, да и не хватает, — охотно болтала добрая нянечка. — Ну, сымай свои кофточки и комбинашку.

Внезапно Эмма схватила нянечку за руку и, задыхаясь, заговорила:

— Няня, миленькая, только не выдавайте меня, я вам во всем признаюсь!.. — Черные глаза ее лихорадочно блестели, голос срывался, в груди хрипело. — У меня вот что… Это письма любимого человека… Я возьму их, ладно? Только мужу моему не говорите. Я разойдусь с ним, вот увидите!.. Никому не говорите, ладно? Иначе он убьет меня…

— Да зачем же мне говорить? — ответила нянечка. — Бери с собой свои письма. Только сыми с себя мешочек. Врачи смотреть тебя будут — как не увидят?

— Спасибо вам… — сказала Эмма, трудно дыша.

— Вот так… Вот сейчас и отвяжем, — говорила нянечка, помогая Эмме снять с себя мешочек. — Ну, пойдем в палатку. Тебя сейчас главврач Евгений Тихонович посмотрит. Он у нас золотой терапевт, из всякой болезни человека подымет…

Нянечка говорила и говорила, но слова ее больше не укладывались в сознании Эммы.