— Не надо, пускай спит, — ответил ревизор и притворил двери в комнату.

Толик ушел запрягать собак. Ревизор потоптался немного на кухне, задул лампу и тоже вышел.

Минут двадцать они еще оставались возле избушки. В наступившем после пурги полном затишье слышались скрипучие шаги на снегу, повизгивание собак, покашливание ревизора и голос Толика Каме, обращенный к собакам, неохотно шедшим в упряжь.

Степан уловил ухом тот момент, когда собаки взяли с места и нарты ушли от избушки, оставляя за собой хорошо слышимое шелестенье твердого снега под полозьями. Степан встал, надел валенки и полушубок и вышел из избушки.

На дворе светало, и казалось, что это снега стали к утру испускать в воздух белесые лучи. Но в синем небе еще горели звезды и небо украшал надутый оранжевый пузырь луны.

Степан удивился, не увидев в низине недавно отъехавших нарт. Собаки не могли так скоро проскочить низину и унести нарты за цепь холмов. Но тут он заметил, что следы полозьев огибают избушку. Он тоже обогнул избушку. Теперь в низине темным пятном обрисовались удалявшиеся нарты. Нарты шли не в сторону колхоза, а на север острова, к полярникам и аэродрому.

— А-а, понял, что я тебя узнал! Теперь бежишь? — вслух проговорил Степан. — Боишься, что явишься в колхоз, а я сообщу туда, кто ты есть?.. Ну да дело твое, Яков Савельевич. Вот тебе и знамение судьбы случилось…

Он вернулся в избушку. Надо было навести порядок в доме, покормить собак и собраться в дорогу. «Аннушка» улетала в райцентр в четыре дня. Значит, выезжать ему в двенадцать. Собаки у него быстрые, домчат за три часа. Упряжку он, по обыкновению, оставит у полярников, заодно зайдет к Миронову, скажет насчет угля. К тому времени бывший друг Яшка Дугель покинет остров. В этом Степан не сомневался.

Еще днем, когда они вошли в ресторан и заняли столик у окна, Эмма определила, кто из четырех парней улетает. За полгода работы в ресторане при аэропорте она научилась безошибочно угадывать улетающих, провожающих и только что покинувших самолет. Улетал, безусловно, щуплый блондинчик в сером грубошерстном свитере, остальные парни провожали его. И улетал, конечно, в отпуск, в долгий северный отпуск на полгода, — это прямо-таки было написано на его светившейся физиономии.

Эмма быстро подала им заказанное и занялась другими столиками: она обслуживала семь столиков, и ни один сейчас не пустовал. Ее поминутно окликали, желая то рассчитаться, то еще что-либо заказать. Словом, приходилось крутиться.

Видимо, самолет, которым улетал блондинчик в сером свитере, задерживался, парни давно пообедали, но продолжали сидеть за столиком, негромко разговаривая. И не прислушивались, в отличие от других посетителей, к сипловатому голосу в динамике, висевшем в зале, который извещал о прибывавших и убывавших лайнерах. Стало быть, знали, когда блондинчику лететь, и не спешили убраться на тридцатиградусный мороз. Сидеть в теплом ресторане куда лучше, нежели гулять по морозу или томиться в прохладном вестибюле аэровокзала.

Если бы за стеклянной дверью на площадке второго этажа стояли люди, ожидая свободных мест, Эмма намекнула бы парням, что им следует уйти. Но желавших войти в зал не было, и она оставила парней в покое. Посидев еще примерно с час, они поднялись и ушли.

«Скряги», — подумала о них Эмма. И вовсе не потому, что парни не оставили на столике чаевых. Эмма заметила, что, когда она подала счет, один из парней внимательно провел глазами по столбику цифр, как бы проверяя, верно ли сосчитано. Таких клиентов Эмма не любила. Но, слава богу, их попадалось мало. Люди, улетавшие с Севера на материк, не считали не то что копейки и рубли — пятерки и десятки.

Часа через три эти четверо вернулись снова. Теперь они заняли угловой столик в конце зала, который тоже обслуживала Эмма.

— Опять мы к вам, — улыбнулся ей блондинчик и качнул головой: — Чего доброго, и завтракать у вас придется.

— Задерживается рейс? — спросила Эмма.

— Причем капитально, — сказал он. — Вместо десяти утра на три ночи обещают.

— Ничего, старик, минимум терпения — и завтра при любом раскладе ты в столице, — сказал ему парень с черной курчавой бородкой, по виду самый старший в компании. И спросил Эмму, как старую знакомую: — И чем вы нас теперь, милая девушка, кормить будете?

— Выбирайте сами, — ответила она, поскольку парень держал в руках меню.

Парень был красивый: смуглый, кареглазый, белозубый. И рослый, крепко сбитый. Не то что блондинчик или тот, который прежде изучал поданный ею счет. Тот тоже был неказист: остроносый, с маленькими въедливыми глазками. Четвертый парень был так себе: не уродлив и не красив, серединка наполовинку. Во всяком случае всем им было далеко до кареглазого с бородкой. Эмме всегда нравились такие смуглые, белозубые парни.