— И все же второй фронт будет открыт! — Черчилль постарался придать своему восклицанию максимум убедительности.— Я имею в виду операцию «Торч». Ради того, чтобы посвятить вас, господин премьер, в этот грандиозный план, я и прибыл в Москву. Но мне сразу же хотелось бы оговориться, что план этот совершенно секретный, кроме меня и Рузвельта, о его существовании не знает никто.

Сталин привстал со своего места и прошелся по кабинету, лукаво взглянув на присутствовавшего во время беседы Молотова.

— Надеюсь,— сказал Сталин,— никакие сообщения о плане «Торч» не появятся в английской печати?

Черчилль широко осклабился, отдавая должное удачной шутке Сталина. Тот снова занял свое место за столом.

— Насколько я разбираюсь в английском языке, «Торч» означает «факел»? — спросил Сталин.

Черчилль поспешил подтвердить это предположение: он был рад, что удалось отвлечь Сталина от мрачного состояния духа.

— У вас в генеральном штабе, оказывается, есть поэты,— снова пошутил Сталин.

— Цель операции,— принялся разъяснять Черчилль,— захватить плацдарм в Северной Африке и в последующем силами высаженных армий во взаимодействии с восьмой британской армией на Африканском континенте. Возглавит операцию генерал Дуайт Эйзенхауэр. Высадка будет осуществлена внезапно. Мы привлечем для вторжения в Северную Африку тринадцать дивизий, а также четыреста пятьдесят боевых кораблей и транспортных судов.

Сталин терпеливо выслушал пространное объяснение Черчилля. Конечно, «Торч» это тоже кое-что, лучше, чем ничего, но это же не высадка во Франции!

— Если к концу года мы сможем овладеть Северной Африкой, мы могли бы угрожать брюху гитлеровской Европы! — вдохновенно заверил Черчилль.

Он взял со стола лист бумаги и быстро нарисовал весьма забавного крокодила.

— Сейчас мы атакуем его жесткую морду.— Черчилль показал рисунок Сталину.— А затем мы атакуем его мягкое брюхо.

— Весьма наглядная иллюстрация,— улыбнулся Сталин, и Черчиллю показалось, что операция «Торч» заинтересовала Сталина в большей степени, чем прежде.

— Поверьте моему чистосердечному признанию,— решив окончательно склонить Сталина на свою сторону, сказал Черчилль, любуясь собственным рисунком,— Мы хотим облегчить бремя, которое несут русские. Если мы попытаемся действовать в Северной Франции, то неизбежно натолкнемся на сильный отпор. Если же мы предпримем попытку в Северной Африке, то у нас будут хорошие шансы на победу, и тогда мы могли бы помочь в Европе.

Черчиллю показалось, что в настроении Сталина произошел некоторый перелом. И в самом деле, он вдруг сам перечислил основные доводы в пользу операции «Торч». Во-первых, это нанесет удар Роммелю с тыла; во-вторых, это запугает Испанию; в-третьих, это вызовет борьбу между немцами и французами во Франции; в-четвертых, это поставит Италию под непосредственный удар.

Черчилль слушал Сталина с восхищением. Черчилль не смог бы назвать никого из известных ему политиков, кто вот так, с ходу, в считанные минуты, смог бы оценить преимущества плана, над которым его генштаб бился на протяжении ряда месяцев. Сталин же оценил все это молниеносно. Ну и голова у этого азиатского сфинкса!

Во время весьма длительной беседы говорили лишь Сталин и Черчилль. Молотов благоразумно помалкивал. Лишь в конце он осторожно спросил, нельзя ли осуществить «Торч» уже в сентябре.

Беседа близилась к концу, когда Сталин подошел к большому глобусу, стоявшему у него в кабинете. Черчилль последовал за ним. Водя толстым указательным пальцем по гладкой, будто отполированной поверхности глобуса, он снова стал убеждать Сталина в тех преимуществах, которые дает освобождение Средиземного моря.

— Господин Сталин,— сказал Черчилль, завершая беседу,— если вы снова захотите увидеться со мной, чтобы обсудить новые важные проблемы, знайте, что я всегда в вашем распоряжении.

Морщины на лбу Сталина слегка разгладились.

— По русскому обычаю гость должен сказать сам о своих желаниях. Что касается меня, то я готов принять господина Черчилля в любое время.

«Теперь он знает самое худшее,— облегченно подумал Черчилль,— и все же остается доброжелательным ко мне. Сегодня я могу поспать спокойно: лед сломлен и установлен человеческий контакт».

Но как он ошибался! На следующий день Черчиллю доложили, что Сталин, если это устраивает высокого гостя, готов принять его в одиннадцать часов вечера. Для Черчилля этот день, тринадцатое августа, всегда был «днем Бленгейма»: именно в битве при этом баварском городке в 1704 году англичане и австрийцы под командованием предка Черчилля Мальборо и Евгения Савойского нанесли поражение французам и баварцам. Черчилль ответил согласием.