На краткий момент Колеску увидел себя стоящим на кухне и разговаривающим с жирным Элом. "Да, вот он я, – думал Колеску, – коротенький и толстый, в синей футболке с коротким рукавом, на кармане – мое имя. Мне за двадцать. Волосы средней длины, черные и волнистые, лицо бледное, губы розовые и пухлые". Он бросил взгляд на свою стремительно растущую грудь – результат гормонального средства "Депо-Провера". Колеску обязали принимать его, что было частью наказания. Точнее, лечения, поправил себя Колеску, ведь здесь лечат именно химической кастрацией. И за восемь оставшихся дней "добрые" врачи доконают его.

– Эл, у меня новое яйцо!

– Давай-ка его сюда.

Колеску вышел из кухни и направился в темную гостиную. Он всегда наглухо закрывал шторы, особенно во время адского пекла южнокалифорнийского лета. У дальней стены комнаты стояло три книжных шкафа с зеркальным дном и внутренней подсветкой.

Колеску включил лампочки в средней секции.

– Еще одно яйцо эму. Синее, – торжественно объявил Колеску и указал Хольцу на предмет разговора.

Хольц нагнулся и почти коснулся носом полки.

– Мило.

– В последние дни она делает все больше и больше!

Речь шла о матери Колеску, Хелен. Роспись яиц была древним румынским искусством, и за свою жизнь Хелен украсила не одну сотню. Большая часть яиц осталась на полках Матамороса. Яйца разрисовывались самыми разнообразными цветами и во всевозможных стилях. Давние работы Хелен отличались простотой. Последние же она отделывала кружевами, оборочками, старомодными безделушками, кусочками пряжи и ткани, а с недавних пор даже пластмассовыми глазами с бегающими внутри шариками.

– Очень мило, – повторил Хольц.

– Это одно из моих любимых.

Колеску старался понравиться Элу, приверженцу так называемых семейных ценностей, поэтому говорил о матери часто и с любовью. По большому счету плевать он хотел на эти дурацкие расписные яйца. Они отдавали жуткой безвкусицей и кошмарной банальностью. Если бы Хелен не заплатила за шкаф, Колеску упаковал бы дурацкие поделки в коробку и отправил на чердак. Однако демонстрация "коллекции" и льстивые слова должны были впечатлить агента. Как говорил один санитар в Атаскадеро, муху проще привлечь медом. Правда, Колеску всегда сомневался в целесообразности и необходимости кого-то привлекать. В дверь позвонили.

– А, это, должно быть, Карла! – весело заметил Хольц.

Колеску пошел в прихожую и открыл дверь. Действительно, это была Карла, сияющая загорелая блондинка с множеством преждевременных морщин и белоснежными зубами. Матаморос никогда не понимал, почему женщины Калифорнии постоянно злоупотребляют солнцем.

– Привет, Морос!

– Здравствуйте, доктор Фонтана. Проходите, пожалуйста.

Карла кивнула и направилась в гостиную. Колеску казалось, что она следует за ним как тень. Доктор пожала руку Хольцу. Тот жадно впился в нее глазами, глядящими из-за замызганных стекол очков.

И снова началась пьеса. Колеску увидел, как он садится на диван, а двое визитеров – рядом, на стулья. Он наблюдал за своими немного кошачьими движениями. Усевшись, Колеску снял обувь и подогнул под себя ноги.

Хольц держал раскрытый блокнот, в который на памяти Матамороса ни разу не вписал ни буквы. В толстой правой руке он сжимал ручку.

Доктор Фонтана вынула из сумки диктофон, положила его на кофейный столик и лучезарно улыбнулась, обнажив свои прямо-таки галогенные зубы.

Хольц смотрел на Колеску.

Доктор Фонтана смотрела на Колеску.

Осторожно! Матаморос представил себе туман над рекой и то, как этот туман может скрыть истинные мысли человека.

– Думаю, нужно начать с общих вещей, мистер Колеску, – начала Карла. – Например, расскажите нам, как ваша работа и семья?

– Спасибо, все хорошо. Семья в порядке. А я занимаюсь розничной торговлей автомобильных запчастей, провожу много часов за компьютером. Работа несложная, и время бежит быстро.

Карла Фонтана прислушивалась к легкому акценту Колеску. В его интонации и манере строить фразы чувствовались румынские корни. Колеску приехал в США восьмилетним мальчиком, вместе с матерью, в поисках политического убежища. К десяти годам он убил в Анахейме больше десятка собак. Он приманивал их сухим кормом, а затем протыкал брюхо. Мать как-то открыла коробку, прикрепленную к раме велосипеда ее сына. В ней маленький Матаморос хранил отрубленные собачьи хвосты.

Карла слушала и задавала вопросы, снова слушала и старалась честно выполнять свою работу.

В глубине души ей было жаль Колеску, но вместе с тем она помнила о своем долге защищать округ от подобных ничтожеств. Интуиция подсказывала ей, что сейчас он безопасен и готов начать новую жизнь. Но разум возражал: "Он в группе повышенного риска, надо оповестить соседей".

Хольц держался беспристрастно во время беседы, но тоже сочувствовал парню. Он встречался с его матерью – Хелен оказалась злющей старой каргой. Неудивительно, что Матаморос вырос моральным уродом. Однако больше всего Хольца впечатлило то, что мужа Хелен расстреляли из пулемета румынские полицейские, а ее и шестилетнего Матамороса заставили смотреть на это. Когда мальчик бросился к телу отца, на него натравили собак. Так Хелен и ее покалеченный морально и физически сын получили политическое убежище в Соединенных Штатах.