Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…

Голос отца Михаила разносился далеко за пределы поляны, поднимался над землей все выше и выше, к низкому небу, начавшему наливаться вечерней густой синевой…

— Да, связь держим по проводной! — кричал в телефонную трубку Твердохлебов. — Хорошо! Я понял, Белянов, понял! До связи! — Он бросил трубку на ящик и направился к выходу из блиндажа. Глянул наверх, подергал лоскутки пятнистого маскировочного навеса и вдруг услышал густой голос священника:

— Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного…

Твердохлебов пошел на поляну, присел с краю и тоже стал слушать, опустив голову и задумавшись.

— Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить… — гудел голос отца Михаила…

— У тебя теперь и поп в батальоне объявился?

Твердохлебов повернул голову — рядом с ним сидели майор Харченко и двое солдат-особистов.

— Почему поп? Солдат-доброволец, — пожал плечами Твердохлебов.

— Почему этот солдат в рясе?

— Подберем обмундировку, переоденем.

— Кто разрешил? — бесстрастным голосом спросил Харченко. — Я тебе уже говорил, чтобы этот поп ко мне явился?

— Не успел прислать. Да он никому не мешает, гражданин майор.

— Хватит дурочку передо мной валять. Что он читает?

— Евангелие, кажется…

— Кто разрешил?

— Да никто не разрешал. Он сам инициативу проявил.

— За такую инициативу мне яйца оторвут, ты понял?

— Да за что, гражданин майор? У нас ведь свобода вероисповедания. Кому какой вред?

— Немедленно прекратить это издевательство! — Харченко резко встал. — Попа этого утром пришлешь ко мне.

Следом за майором встали солдаты.

— Если бой не начнется, — сказал Твердохлебов.

— Значит, пришлешь после боя, — повысил голос Харченко.

— Если его не убьют, — улыбнулся Твердохлебов.

Харченко совсем разъярился. Еле сдерживаясь, процедил:

— Немедленно прекратить этот дурман! Ты слышишь, комбат, я приказываю.

Твердохлебов тяжело встал, стал медленно пробираться между сидящими солдатами к отцу Михаилу, который продолжал гудеть своим баритоном, почти не глядя в раскрытое Евангелие, потому что текст знал наизусть:

— …Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своем. Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввергнуто в геенну…

Твердохлебов подошел к отцу Михаилу и что-то пошептал ему на ухо. Тот умолк на полуслове, вытаращил на комбата большие глаза, прогудел:

— А законом не запрещено.

Твердохлебов опять что-то пошептал священнику, и тот с громким вздохом захлопнул Евангелие, крикнул:

— Все, граждане солдаты, религиозная лекция закончена!

Солдаты зашевелились, зароптали сдержанно.

Харченко быстро пошел прочь с поляны, особисты поспешили за ним.

— А вот если я гляжу на бабу и нравится она мне, то что, уже согрешил, да? — весело спросил Леха Стира.

— Сразу глаз себе вырви, — посоветовал кто-то.

— Ты лучше картишек своих опасайся, Леха.

— А про картишки там ничего не сказано! — обрадованно ответил Стира, и все засмеялись.

— Хватит болтать! Лопаты разобрали и за работу, подельнички! — скомандовал Глымов, подходя к солдатам. — Артиллеристам надо бруствер накопать.

Солдаты нехотя поднимались…

Будто и нет войны — такая тишина стояла вокруг. Отблески восхода выплеснулись на восточную часть небосвода, и показался край горячего новорожденного солнца. Крупные частые капли росы выступили на стволах орудий, автоматов и противотанковых ружей. Штрафной батальон спал сладким сном, только дозорные подремывали в своих неглубоких окопчиках, вырытых перед позициями метрах в пятидесяти.