В блиндаже комдива было тесно — командиры и начальники штабов полков и артиллерийских дивизионов толпились вокруг стола, на котором была расстелена большая карта-шестиверстка. Твердохлебов протолкался к выходу, вышел на улицу, глубоко вдохнул воздух. За спиной стукнула дверь, и комполка Белянов хлопнул Твердохлебова по плечу:

— Чего загрустил, комбат?

— А ты чего такой веселый? — покосился на него Твердохлебов.

— А чего мне печалиться? Видишь, подполковником стал в прошлом месяце.

— Поздравляю. С тебя причитается.

— С радостью, только когда? Опять мы с тобой кашу расхлебывать будем!

— И ты?

— А как же! Ты у меня на правом фланге будешь.

— Буду, куда я денусь… У тебя папироски не найдется? Надоела эта махра — в горле першит.

Белянов достал коробку «Герцеговины Флор», открыл.

— Ого, откуда такой шик?

— Подарили…

Они закурили.

— Говорят, их товарищ Сталин очень уважает, — сказал Твердохлебов.

— Говорят… Мне артдивизион придали. Две батареи. А на нас попрет танковая дивизия. Это знаешь, сколько? Орда! А мы голым задом их встречать будем. Две батареи! Смехота, да и только! — Белянов затянулся, выпустил дым, добавил уже спокойно: — Чем эта катавасия кончится, одному богу известно.

Мимо них с зажженными фарами проехали «виллис» и полуторка с десятком солдат.

— На таком узком участке им тесно станет, подполковник, — раздумчиво проговорил Твердохлебов. — По ним легче бить будет… Ничего, глядишь, с божьей помощью управимся. Как говорится, помолясь…

— Помолись, помолись… — насмешливо сказал Белянов.

— А что? У меня в батальоне священник теперь воюет.

— Какой священник?

— Натуральный. Во Млынове был настоятелем. Бой с нами принял. Автоматом владеет, пулеметом. В рясе ходит. Молится…

— Ты серьезно?

— А что, гнать его прикажешь? Он воевать полное право имеет. Я ему сказал, иди, мол, в дивизию к генералу, тебя в нормальную воинскую часть определят. Ни в какую. Рясу, говорит, заставят снять, а я не желаю. Тем более, вы штрафники, а значит, большие грешники, мне сам Бог велел среди вас быть… — И Твердохлебов тихо рассмеялся.

— Смотри, понавешают на тебя собак с этим священником. Тебе мало?

— Да ладно, Белянов, это все семечки. Нам бы от немца отбиться. Тебе-то легче.

— Чем же это?

— А у тебя заградотряда за спиной нету, — улыбнулся Твердохлебов. — А у меня — туточки. Вздумал отступать — постреляют всех!

— Харченко? — спросил Белянов.

— А то кто же?

— Сволочь… — со злостью сказал Белянов. Он докурил папиросу, затоптал окурок, потом вынул пачку и протянул Твердохлебову: — Возьми, Василь Степаныч.

— Да что ты! — Твердохлебов изумленно взглянул на него. — Такие дорогие подарки я не беру.

— Возьми. — Белянов чуть не силой втиснул в руку Твердохлебову пачку дорогих папирос. — Побалуйся хорошим табачком.

Глава восьмая

В августе ночи пошли холодные. Черная линия окопов, извиваясь, уползала в зыбкий полумрак. За первой линией, через пятьдесят метров, шла вторая линия окопов с блиндажами и укрытиями. И шесть сорокапяток вытянулись в ряд, укрытые земляными брустверами и свежесрубленными деревьями.

За батареей были выкопаны землянки, над ними для маскировки натянуты черно-зеленые тенты. В небольшом леске, в глубине позиции батальона стоял блиндаж комбата под маскировочной сеткой.

А за леском, километрах в двух с половиной, прямо в поле, была еще одна неглубокая линия окопов. Это была позиция заградотряда. Здесь хозяйничали особисты майора Харченко — окапывались, наваливали земляные брустверы перед пулеметами.

На поляне рядом с блиндажом штрафники слушали рокочущий баритон священника, отца Михаила. Многие курили. Подходили солдаты, бесшумно присаживались на пожухлую траву, густо усыпанную опавшими желтыми и красными листьями.

— …Увидев народ, Он взошел на гору и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.