— Зачем лишние инстанции, командир? Мне ведь все равно, кому платить.

— Мне не все равно, — отрезал Николаев, доставая компостер.

Парень насмешливо оглядел его.

— Смешной ты, командир. Завтра у меня будут чистые права, а вот у тебя этого червонца не будет.

— Это ваше дело, — буркнул Николаев.

В машине подал голос радиотелефон. Николаев открыл дверцу, взял трубку.

— Николаев, слушаю.

— Николаев? — донесся сквозь шипение и треск помех голос дежурного. — Позвони домой — жена просила.

Николаев почувствовал, что сердце проваливается в холодную пустоту, как тогда в подвале, перед сидящими у стены куклами с мутными полиэтиленовыми пакетами на голове.

— Что там? — спросил он.

— Не знаю. Умоляла позвонить или приехать, как сможешь…

Николаев бросил трубку и врубил скорость.

— Эй, командир, — заорал вслед растерянный парень. — А права?..

Грохоча сапогами, Николаев взбежал по лестнице, распахнул дверь. Жена на мгновение обратила к нему безумное лицо и снова кинулась в комнату дочери.

— Доигралась, дрянь! Нагулялась! Так тебе и надо, потаскуха!

Валерка, в изорванной грязной рубахе лежавшая ничком на диване, поднялась на колени — разбитые губы сочились кровью, кровь коркой засохла под носом, по щеке тянулись следы от ногтей.

— Уйди! Уйдите все от меня! — Она судорожно оглядывалась по сторонам, схватила магнитофон и запустила им в мать.

Магнитофон грохнулся о стену рядом с Николаевым, корпус треснул и разлетелся. Валерка снова упала ничком на диван, уткнув лицо в ладони.

— Господи… — Мать, покачиваясь, пошла в другую комнату. — За что мне это… Господи, за что… Почему только мне… — Она села, хватаясь за сердце.

— Сейчас… сейчас… — Дед суетился, вытряхивал валидол на ладонь, рассыпая таблетки по полу. Обернулся к Николаеву: — Сообщить же надо… На экспертизу…

Николаев стоял молча, глядя на рыдающую жену. Потом вошел к дочери, осторожно присел рядом. Валерка дрожала всем телом, с силой вжимаясь лицом в ладони. Рубашка на спине у нее была изжевана.

— Я сейчас уйду… — сказал Николаев. — Только скажи… это они?..

Валерка вдруг повернулась, вцепилась в его шинель двумя руками, прижалась окровавленным лицом и не заревела даже — завыла страшным, низким голосом. Николаев торопливо гладил ее по свалянным желтым вихрам, сжимая дрожащие губы, чтобы не заплакать самому от жалости и отчаяния, смотрел с ненавистью куда-то в пространство…

Он оставил патрульную машину под аркой старого дома на Новокузнецкой. Позвонил в девятую квартиру и замер, ссутулившись перед броском.

В квартире было тихо.

Он позвонил еще раз — звонок гулко прогремел в тишине. Николаев толкнул дверь, она неожиданно открылась. Он нащупал выключатель, загорелась тусклая лампочка на кривом шнуре. Прошел в комнату, включил свет. Глянул на скомканную, чуть не узлом закрученную постель, отвернулся.

В прошлый визит не было времени разглядывать полутемную комнату, теперь же он заметил, что обставлена она старой и разнокалиберной мебелью, а пестрые плакаты с аппетитными японками прикрывают драные обои.

Он заглянул в смежную — здесь был только длинный стол с грязной посудой, несколько колченогих стульев и батарея пустых бутылок вдоль стены.

Уже догадываясь, в чем дело, Николаев вышел из квартиры и открыл дверь в соседнюю — на полу валялся мусор, по углам колыхалась паутина, сквозь мутные окна едва просвечивали уличные фонари. Дом был давно выселен, а ребята быстро свернули бордель и исчезли, растворились в огромном городе.

Николаев вдруг обнаружил, что держит ладонь на рукояти пистолета, отдернул руку и застегнул кобуру.

Спустившись на улицу, Николаев оглянулся: старый дом мрачно темнел среди расцвеченных огнями соседей, окна скалились выбитыми стеклами.

На следующий день Николаев зашел в отдел регистрации. Кивнул молоденькой симпатичной девчонке в ладно пригнанной форме с лейтенантскими погонами.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — с готовностью улыбнулась та. — Что-то не видно вас, не заходите.

— Да… Дела… — Николаев ждал, пока выйдет капитан, завязывающий тесемки на пухлой папке. — Дела все, дела…