Саша приблизилась, и он увидел, ощутил неподвластным воле толчком крови, что она стала лучше, чем прежде, и не постылая бабья, загнанная тяжесть в ней, а сила и свободное дыхание; созрела женщина, пришла соразмерность, женская мягкость и гармония, а в рыжих, медовых глазах открылась новая глубина, и там намешано всего — и счастья, и тоски, и боли. Он отвернулся, привычно занес спиннинг, качнул в воздухе блесной и грузилом, но не бросил, раздумал.

— Все! Хватит.

— У Вани рыбы возьми: у них со свекром сетка в «тихой», ты на ней и оборвался. Иван даст, он добрый.

Надо возвращаться. Воронок всем успел разболтать, что приехал «беглый учитель» и с ходу оборвался на прокимновской сети.

— Знала я, что ты сюда придешь, — вернулась к прежнему Саша, но уже без игры и улыбки, даже сожалея о чем-то. — У плотины народ не по тебе, нахальный.

— Может, и я нахальный стал.

— Не-е-ет! — протянула она с тайной радостью, словно это касалось и ее жизни. — И захочешь — не сумеешь. То-то и горе.

— В чем же тут горе?

— Что толкаться не можешь и своего, того, что тебе от бога назначено, не возьмешь. Я тебя прежде, дурочка, не понимала, когда любила тебя…

— Какая же это любовь, Александра! — пытался он защититься от ее прямоты.

— Самая первая! — воскликнула она. — Я и сама не сразу поняла, а уж потом, когда ты уехал, а я тебя бояться перестала… Вот тогда и вспоминать стала и жалеть. Я и отца так часто не вспоминала, как тебя, представляешь? Теперь своим домом живу, спины не разогнуть, а я все жалею тебя, думаю: как твоя жизнь?

В ее словах не было умысла, только правда и диковинная потребность высказать эту правду, облегчить душу.

— А жалеть меня зачем, Саша?

Наступил ее черед удивляться: неужто он не понимает? Годы живет отдельно от нее, от Оки, в скудости душевной — и все не понимает?

— Что ты без меня остался, Алеша! Как ты измучился тогда, а я уперлась, себя перехитрила, тебя обманула. — Она смотрела исподлобья, некрасиво оттопырила губы, заколебалась вдруг — говорить ли ему, непонятливому, о серьезном. — Думаешь, я хвалилась тобой? Отцу не сказала, а чужим и подавно: кто поверит, что ты любил меня, сватался?!

Рядом стояла прежняя Саша, непритворная, бесхитростная, и на миг он ощутил и себя прежним, потерянным, беззащитным перед ней, будто возвратилась давняя ночь в саду, близость Саши, ее доступность, и в доступности этой не грех, не прихваченный походя кусок, а счастье. И, сердясь на себя, защищаясь от Саши, он забормотал глухо и жестко:

— Меня чего жалеть? Глупости! Я жив. Женат. Все ладно, Саша. Я тут с женой, с Катей.

Руки Саши осторожно легли на его плечи. Она прижала его, ошеломленного, к груди, коснулась сухими, напряженными губами его щеки и зажмуренных глаз.

— Вот и свиделись… Теперь свиделись, — сказала Саша, волнуясь, и отпустила его. — Не злобись, так надо. На душе легко стало, и зла друг на дружку держать не будем. Я и жену твою люблю, веришь?

— Верю. Зачем тебе лукавить?

— На Ваню не оглядывайся! — Она без опаски смотрела туда, куда украдкой взглянул Капустин. — Неужто родную душу приветить нельзя?

— А если побьет? — плоско отшутился Алексей: никак ему не попасть в ее чистый, простой тон.

— Стерплю! За дело чего не стерпеть? Безвинного наказать — вот грех… Что же мы все стоим? — Саша огляделась: на узкой отмели ни камня, ни плоскодонок, на которых прежде переправлялись тут доярки, только травянистый, карнизом, бугор позади, подмытый в половодье. Она повела туда Алексея, сбросила кофту и постелила ему. Их было видно отовсюду, от просторной ожившей реки, от ряжей под электростанцией и от фермы. — Мне давеча приснилось, будто я в магазин залезла, не к прилавку, а в склад к Нинке и ухватом по бутылкам! Вино бью, белое, красное, что под руку попадет, а Нинка ругается и пишет, всякую бутылку в книгу пишет — на ней-то все числится, ей отвечать. Ящиками уже его крушу, подниму ящик и об пол, а Нинка в крик: «Что ж вы, окаянные бабы, делаете?.. И в Федякине бьют, и в Новоселках, и в Пощупове тоже, какое добро переводите!..» Прислушалась я, и правда, повсюду звон идет, бабы вино бьют, куда ни глянь — стекло битое, и не думай пройти разувшись… — Она улыбнулась. — Все мы во сне храбрые!

— Что ж ты на ферму не спешишь? — Над поймой показалось солнце, багряный, еще не опаляющий глаз круг. С лица Саши смыло усталость, словно она только и ждала этого мига, глаза сделались прозрачно-янтарными, с нежным, розовым подсветом, заметно проступили ворсинки над губой и у висков. — Тебя в газетах хвалят, мне Цыганка писала.

— Ага! В люди выхожу! — охотно откликнулась Саша; о ней, значит, помнят у Капустиных, в письмах поминают. — Пишут в газетах, а я при чем: я свое дело как делала сперва, так и теперь. Это мне за недосып премия. Я скоро побегу. — Она озабоченно огляделась. — Мальчиков моих посмотришь?