— Послушайте!.. Не надо, я оборву…

Дряблое тело будто унижало и прошлое, и Веру Васильеву, которой Капустин помнить не мог, их свадьбу, и предвоенную весну, и былую удаль Воронка, и все его беспокойное существование. Капустин не успел оборвать леску; Яков уже уходил в воду, подергивая рукой снасть. Войдя по грудь, он крикнул:

— Полбанки с тебя! — И поплыл, держась за леску.

Капустин топтался на песке, натягивая леску, Воронок плыл медленно, без брызг и всплесков. На середине «тих о й» он ушел под воду, с полминуты не показывался, потом шумно вынырнул с поднятой в руке снастью и крикнул:

— Мотай!

Пришлось уйти на старые места, ниже фермы. Бросок за броском Капустин проведывал знакомое издавна дно, отмели и глубины, песчаный карниз под водой, метрах в двадцати от мыска.

Меркла луна, уходя за высокий берег, пенистый стрежень реки будто приблизился, с поймы и от мещерского леса потянуло ласковым холодком навстречу речной прохладе. Всякий раз Капустину казалось, что снасть летит неудержимо, во всю ее длину, в сумраке невидимо проносится над Окой, за ее простор, к берегу, откуда он пришел.

Когда стало светать и на пароме громыхнула причальная цепь, а по воде бесшумно, словно крадучись, задвигались лодки, он ощутил толчок и по живому, суетливому биению убедился, что подсек рыбу. На тройнике бился небольшой, с ладонь, окунь, воинственный, с растопыренными колючими плавниками и младенчески светлым брюхом. Капустин осторожно освободил прошившее губу жало и спустил окунька с руки в реку.

— У нас так не водится, чтоб рыбу обратно кидать! — раздался позади веселый голос.

Саша!

Она спиной приминала кусты, словно опиралась на них, дышала часто открытым, подвижным, улыбающимся ртом.

— Здравствуй! — Саша качнулась нерешительно, но руки не протянула — далеко.

— Здравствуй, Саша. Ты как узнала, что я здесь?

— Почуяла. Иду плотиной, а Ока вроде другая, не вчерашняя.

— Воронок сказал?

— Я и без него знала, что сегодня мне удача! — Саша чувствовала его смятение и спешила на помощь — шутливым, мягким тоном. Она загадочно улыбалась, неспокойные губы выдавали все, что у нее на душе, — ошеломление, радость, жадный, простодушный интерес к нему. — Нам бы поцеловаться, не чужие ведь… Мы как брат с сестрой. Пусть и Ваня смотрит, он во-он где, на ряжах лавит. — Она показала рукой на берег у электростанции. Рассветная дымка мешала разглядеть рыбаков, но там, через реку, был ее муж, Иван Прокимнов, хозяин сети, перегородившей «тихую», и ощущение его присутствия с этой минуты не покидало Капустина. — Что же ты не лавишь? Ты кидай, а то проклянешь меня. Ваня, когда при шпиннинге, — не подходи, он так шуганет…

— Уж я обловился сегодня. — Капустин усмехнулся. — Мне с тобой интереснее.

— Была печаль!.. — просияла Саша. — Какой теперь во мне интерес!

— Сколько же мы не виделись! — вырвалось у Алексея с закрытой, загнанной внутрь тоской. — Мы ведь переменились, Саша, непременно переменились, жизнь идет…

— Идет! Ног под собой не чует! — сказала Саша серьезно. Она на миг отвлеклась от него, взгляд устремился за реку, на холмы, где спали ее дети, на бледном лице мелькнула тень неведомых ему забот. — Только бы она к хорошему менялась: чего нам еще. Я, видишь, бабой сделалась, не в подъем. Двое у меня — я старая, и у мужа двое, а он молодой. Ну, гляди, гляди на меня, как надо мной года похозяйничали.

Он и без приглашения не отрывал глаз от Саши, поражаясь тому, что голос ее остался прежним, грудным и в то же время певучим, легко сходящим на хрипловатый шепот, а вся она погрузнела, отяжелела, складки легли на высокой шее, грубее сделались руки, только щиколотки над разношенными босоножками оставались тонкими и сухими. Перед ним была женщина с усталым лицом и с нездоровой припухлостью под рыжими, в жестких белых ресницах, глазами. Натруженные руки далеко вылезли из рукавов трикотажной кофточки, платье не закрывало полных коленей, ситцевая светлая косынка туго охватывала голову.

Я и ем-то чуть, а, видишь, пухну… — Она легко, без кокетства и сожаления отдавалась на его милость. Ведь не он застиг ее в затрапезном, Саша сама примчалась, только сбросила на ограду загона серый, казенный халат. — Третьего рожу — совсем клухой стану. Двое у меня.

— Знаю.

— Чего ты знаешь! Только и знаешь, что двое. — Она жалела его незнание, его непричастность к какому-то ее празднику, ее радости: Саша и впрямь казалась старшей, истомившейся в разлуке сестрой. — Мальчики у меня.

— Мальчики — хорошо.

— А я девоньку хочу: без нее не уймусь. Одна беда — родами зубы теряю. Во-о! — Она мизинцем оттянула губу, показала зазор в ряду выпуклых, плотно посаженных зубов. — И с той стороны.

— Недорогая цена, Саша. Ты и сама знаешь.

Вязовкина пригляделась пристальнее, голос Капустина насторожил ее: в чем его забота, с чего эту пасмурность нагнало?

— Кидай шпиннинг, а то зорьку прозеваешь! — засуетилась Саша, подходя к нему; шаг ее остался таким же легким, с чуть откинутой назад спиной. — Обо мне не думай, я мешать не стану, может, еще удачу принесу.