Пение удаляется.

– Я, наверное, ошибаюсь, этого не может быть, мы здесь за тысячи километров от Индокитая… Как бы она смогла?

– А вы знаете, – говорит Джордж Кроун, – что Питер пишет книгу, вдохновившись ее песней Саваннакхета?

Питер Морган наконец смеется.

– Я вдохновляюсь болью Индии. Все мы так или иначе это делаем, не правда ли? О такой боли возможно говорить, только дав ей дышать в нас… Я сочиняю записки об этой женщине.

– Почему о ней?

– С ней больше ничего не может случиться, даже проказы…

– Есть моя Индия, есть ваша, и еще чья-то, и еще, – говорит Чарльз Россетт – и улыбается, – а можно, что вы, кажется, и делаете, впрочем, не знаю, заметьте, я с вами незнаком, – смешать все эти Индии вместе…

– А у вице-консула Индия больная?

– Нет, у него ее нет вовсе.

– Так что же у него вместо нее?

– Да ничего.

– Мы-то привыкли, – говорит Майкл Ричард, – все мы. И вы тоже, пяти недель вполне достаточно, трех дней достаточно. А потом…

– Россетт, вице-консул все еще тревожит вас?

– Нет… так потом… вы говорили…

– О! Потом… потом… нас куда сильнее выбивает из колеи вице-консул, нежели голод, свирепствующий сейчас на Малабарском берегу. Он ведь безумен, этот человек, верно, просто-напросто безумен?

– Когда он кричал, вспоминался Лахор… там, с балкона, ночами, он тоже кричал.

– У Анны-Марии, – говорит Джордж Кроун, – своя Индия, но ее нет в нашем коктейле.

Он идет к ней и порывисто обнимает.

– Стоит ли здесь лить слезы из-за вице-консула Франции? – спрашивает Питер Морган.

– Нет, – роняет в ответ Анна-Мария Стреттер.

Больше никто, похоже, не имеет мнения на этот счет.

Приносят оранжад и шампанское. Уже не жарко. Слышно, как идет дождь над Калькуттой, шелестит в зелени пальм. Отправятся ли они в «Blue Moon»? Это кто-то спрашивает. Нет, решительно, не сегодня. Слишком поздно. Здесь хорошо.

– Я, кстати, побывал в Пекине, – говорит Джордж Кроун, – ах, я видел тебя на каждой улице, весь город все еще говорит мне о тебе.

– Знаете, – она обращается к Чарльзу Россетту, – «Blue Moon» – самое обыкновенное кабаре. Европейцы боятся туда ходить из-за проказы, вот и придумали, что это бордель.

– Известному лицу, – говорит Чарльз Россетт, смеясь, – наверняка неизвестно сие место.

Гроза удаляется.

– Вы этого ждали от приезда в Индию? – улыбаясь, спрашивает она. – Все ждут чего-то в таком роде.

Снова слышен негромкий крик Калькутты.

– Признаюсь, пять недель, что я здесь, были трудными, но в то же время, и это, наверно, общее правило, здесь встречаешься с чем-то… не знаю… ожидаемым, что ли…

– Вы предпочли бы назначение в другое место?

– В любое другое, на первых порах.

Но Майклу Ричарду хочется еще поговорить о вице-консуле.

– В его досье, я слышал, есть слово «невозможный».

– Что же было невозможно?

– Чего он хотел от тебя, Анна-Мария?

Она внимательно слушает. Вопрос Майкла Ричарда застал ее врасплох.

– О! Это не вполне ясно.

– А что, если вице-консул из Лахора таким и был – всего лишь человеком из тех, что ищут женщину, подле которой они надеются обрести забвение?

Улыбнулась ли она?

– Что там в точности написано, в его досье? – спрашивает Майкл Ричард.

– Ох! – вздыхает она. – Например, что он стрелял ночью по садам Шалимара.

– Свою калькуттскую резиденцию он тоже громит?

– Нет, – Анна-Мария Стреттер смеется, – никоим образом.

– В Лахоре он стрелял и по зеркалам.

– Ночью в садах Шалимара спят прокаженные.

– Днем тоже, в тени под деревьями.

– Быть может, он тосковал по женщине, которую мог бы узнать… где-то в другом месте?

– Он говорит, что еще никогда… это правда?

– Я почти уверен, что подобные… вещи… – говорит Питер Морган, – он считал как бы своим долгом, поскольку всегда жил с мыслью, что однажды ему придется совершить нечто непоправимое, после чего…

Она вступает в разговор, улыбаясь:

– В самом деле, причем он полагал необходимым пройти через комедию – больше, чем кто-либо, думается мне.

– Комедию чего?..

– …ярости, например.

– Он не сказал тебе об этом ни слова?