– Да. Я хотел быть услышанным вами, именно вами, сегодня вечером.

Она посмотрела на него – так быстро, что на этот раз он вряд ли увидел ее глаза, только ускользающий взгляд. Он что-то говорит очень тихо.

Вокруг шепчутся: он говорит так тихо, посмотрите на него, он как будто… Кажется, он по-настоящему взволнован, вы не находите?

– И еще, именно это я и хотел попытаться вам сказать, потом, после, человек знает, что был в Лахоре в невозможности быть там. Это я… тот, кто говорит с вами сейчас… это он. Я хотел, чтобы вы услышали вице-консула из Лахора, он – это я.

– Что же он говорит?

– Что ничего не может сказать о Лахоре, ничего, и вы должны его понять.

– Может быть, и не стоило?

– О нет! Стоило. Могу сказать еще, если угодно: Лахор – это все же было что-то вроде надежды. Вы понимаете, не правда ли?

– Пожалуй. Но я думала, может быть, что-то другое… не заходя так далеко, как зашли вы… что-то другое ведь могло получиться.

– Возможно. Я только не знаю что. Но все же попытайтесь, умоляю вас, представить себе Лахор.

Вокруг шепчутся: что же между ними происходит? Он откровенничает с ней, выкладывает подробности? Почему бы нет? Это первая женщина Калькутты…

– Очень трудно вполне представить его, – она улыбается, – я ведь женщина… Если и есть возможность, то разве что во сне…

– Попытайтесь при свете дня. Восемь часов утра, сады Шалимара пусты. Я не знаю, что вы тоже где-то есть.

– Я представляю, только немного, совсем немного.

Они умолкают. В его и ее глазах заметили какое-то общее выражение, одно и то же внимание, быть может?

– Утешайтесь мыслью, что каждый из нас – просыпающийся паяц.

Она снова чуть отстраняется от него, но не смотрит – она ищет слова.

– Можно сказать, – говорит она, – я не думаю, нет.

– Вот именно.

Чарльз Россетт предполагает, что они говорят о Бомбее, о его назначении, ни о чем другом, она не хочет, потому и говорит так много, лишь бы говорить, разговор ее выматывает, это видно.

– Мне бы хотелось, чтобы вы сказали, что представляете себе одно свойство Лахора – его неизбежность. Ответьте мне.

Она не отвечает.

– Очень важно, чтобы вы это себе представили, хоть на короткий миг.

Она чуть подается назад, как будто вздрогнув. Принуждает себя улыбнуться. А он не улыбается. Теперь и она тоже дрожит.

– Не знаю, как сказать… Есть в вашем досье слово «невозможный». Это то самое слово на сей раз?

Он молчит. Она снова спрашивает:

– То самое слово? Ответьте мне…

– Я сам не знаю, я ищу вместе с вами.

– Может быть, есть другое слово?

– Это уже не вопрос.

– Я представляю себе неизбежность Лахора, – говорит она. – Я уже вчера представляла ее себе, но не знала этого.

Вот и все. Они долго молчат. Потом он спрашивает, на этот раз нерешительно, очень нерешительно:

– Как вы думаете, мы можем что-то сделать для меня, мы вдвоем?

Она отвечает сразу и уверенно:

– Нет, ничего. Вам ведь ничего не нужно.

– Я верю вам.

Танец заканчивается.

Час ночи. Она танцует с Чарльзом Россеттом.

– Кто он?

– О! Мертвый человек…

Мертвый. Губы чуть взбухают, пропуская слово, влажные губы, побледневшие к концу ночи. Это ее приговор? Он не знает. Отвечает ей:

– Вы поговорили с ним, ему, наверное, было приятно. А я, это просто ужас, совершенно его не переношу.

– Думаю, не стоит и пытаться.

Он у буфета, смотрит на них оттуда. Он один.

– Ни к чему нам говорить о нем, – продолжает она, – это очень трудно, даже невозможно… Мне кажется, вам стоит задуматься над одной вещью: что иногда… катастрофа может разразиться далеко, очень далеко от того места, где она должна была произойти… знаете, как от подземных взрывов море выходит из берегов за сотни километров…

– Катастрофа – это он?

– Да. Образ избитый, конечно, но точный. Ни к чему доискиваться дальше.

Взгляд ускользает.

– Лучше думать так, – добавляет она.

Она не лжет, думает Чарльз Россетт, нет, только не она, я так хочу, чтобы она не лгала.

Лицо вице-консула снова спокойно. Посмотрите на него, он… олицетворяет отчаяние? Она говорит: нет. Это не ложь, она никогда не солжет.

Мадам Стреттер говорит правду.

Вице-консул пьет шампанское. Никто к нему не подходит, какой смысл заговаривать с ним, он все равно никого не слушает, все это знают, никого, кроме нее, жены посла.