Шрифт:
Не лишним будет напоминание, что вальденрайхцы весьма почитали барона Николаса Могучего. Секрет его популярности не хитер: парень из народа, герой, совершивший массу подвигов, победитель главного чемпиона-рыцаря, защитник угнетенных, нападающий на угнетателей. Люди побогаче завидовали его головокружительной карьере. Разумеется, любой мальчишка хотел походить на Николаса, каждая мать хотела бы называть его своим сыном, а все девушки тоже имели определенные мечты, связанные с молодым бароном.
Никакая королевская пропаганда не могла перешибить настроения публики. Более того, заведовавший слухами начальник особого полка Хельмут Шпикунднюхель был не только автором книги о Николасе, но и горячим его поклонником. «Такие люди нужны Вальденрайху», – любил поговаривать Хельмут, когда его не слышал монарх.
В общем, Стольноштадт ждал барона Могучего с распростертыми объятьями.
Коля Лавочкин и его спутники попали в эти жаркие объятья лишь вечером. Многие прохожие узнавали героя, приветливо махали и даже кричали нестройное «Ура!».
– Да вы местная знаменитость! – с оттенком зависти воскликнул Филипп.
– Есть чуток, – без радости ответил барон Лавочкин.
Он предпочел не торопиться: не поехал сразу в дом Тилля Всезнайгеля, подрулил к постоялому двору. Надо было избавиться от певца и лютниста. Да и поужинать хотелось.
А где-то, уже в Труппенплаце, неспешно двигалась королевская карета. Внутри квасили король Труппенплаца и прапорщик российской армии. Им привалы не требовались.
Сидя за столом, рядовой с тайным садизмом наблюдал за ломками Ларса. Было около восьми. Еще вчера лютнист загорланил бы какую-нибудь песню, забренчал бы звонко и неистово, но сегодня он изо всех сил сдерживал обычный порыв.
Пальцы левой руки то и дело скрючивались, будто брали невидимые аккорды, а правая непроизвольно подергивалась, имитируя бой.
Злые затравленные глаза на миг освещало внутреннее предчувствие «Сейчас спою!», но огонек тут же гас, играли желваки, побелевший кулак ударял о столешницу.
Лютня лежала рядом – молчаливая и нетронутая.
– Как же здо-о-орово, – протянул Филипп Кирхофф, подразумевая то же, что и Лавочкин.
Грюне тактично кашлянула.
Ужин был роскошным: горячие цыплята, эль, хлеб, квашеная капуста. Все ели с удовольствием. Все, кроме Ларса.
После трапезы Коля переглянулся с хранительницей. Та еле заметно кивнула на музыканта. Солдат понял.
– Вот что, Ларс, – осторожно сказал он. – Сейчас тебе можно исполнить только одну песню. Только одну. Ты понял?
– Да!!! – возликовал лютнист, взвиваясь над спутниками голодным до музыки ястребом.
Инструмент ожил, заставляя посетителей таверны оборвать разговоры, прислушаться. Энергичный мотив заинтересовал почти всех, потом темп сменился на вальсовый. Ларс запел:
Раскинулось море широко, где волны бушуют у скал. Товарищ, мы едем далеко, давно я тебя поджидал. «Ты правишь в открытое море, — сказал кочегар кочегару. — Дай парусу полную волю, в котлах не сдержать мне уж пару». — «Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать! Я волны морские люблю. Ты к доктору должен пойти и сказать, а сам же я сяду к рулю!» Окрасился месяц багрянцем, в глазах его все помутилось. «Поедем, красотка, кататься!» – упал, сердце больше не билось. Напрасно старушка ждет сына домой: где ж с бурею справиться нам! А волны бегут от винта за кормой, нельзя доверяться волнам.Грюне увлекла Филиппа танцевать. Лавочкин остался в одиночестве.
Возле Коли нарисовался человечек в грязном клетчатом камзоле, залатанных штанах, стоптанных башмаках и берете. Лицо незнакомца было тонким, взгляд серых глазок имел рентгеновскую остроту, густые брови находились в постоянном движении. Впрочем, мимика была богата и на другие непрекращающиеся ужимки.
– Ба, да вы же тот самый Николас Могучий! Барон, вы просто обязаны ответить на несколько моих вопросов.
– С чего ради?
Лавочкину не понравился этот чернявый человечек.
– Вы же герой! А мои читатели наверняка хотят знать о вас больше.
– Вы писатель?
– Нет, я газетчик. Меня зовут Дрюкерай [38] . Я выпускаю новую и пока единственную в столице газету «Вечерний Стольноштадт».
– Хм, никогда не читал…
Человечек сделался пасмурным:
– Ну, каждому свое. Вы убиваете, я информирую.
– Никого я не убиваю… – растерялся Коля.
– Ага! – расплылся в хищной улыбке газетчик. – Давайте об этом и поговорим!
38
Druckerei – типография.
– Попробуем, – осторожно согласился парень.
– Тогда первый вопрос. Вот многие говорят, дескать, вы – знаковая фигура. Хотелось бы узнать поточнее: вопросительно-знаковая или восклицательно?
– Не понял, это шутка? – нахмурился Лавочкин.
– Почти нет. В нашем мире бывают разные фигуры. Мы не берем в расчет серых пешек, они никому не интересны. Они не знаковые. В лучшем случае они вопросительно-знаковые. Когда подлинным игрокам нужно от них четкое исполнение приказа, они замучают вас глупыми вопросами.