Я упомянул про реакцию родителей Ринго, потому что мне вспомнилась эта история, но попробуйте представить себе, на что стала похожа жизнь наших родных. У них просто крышу снесло. Поначалу родители Ринго страшно радовались, но постепенно радость обернулась кошмаром. Перед домом собирались толпы девчонок, которые кричали, выпрашивая носок с ноги их сына. Мать Ринго отдала им все что могла. В конце концов им пришлось переехать. Да, в очень красивый дом, это правда. Но в квартал, где они никого не знали. И с остальными нашими родственниками было то же самое. Мать Джорджа считала своим долгом отвечать на все приходящие на ее адрес письма — целые мешки писем. Она трудилась не покладая рук — руководила фан-клубом сына. Жизнь Мими тоже совершенно перевернулась. Образец скромности, теперь она вынуждена была терпеть вереницы автобусов у себя под дверями. Тысячи фанов умоляли ее позволить им зайти в дом. Мими рассказывала, как какая-то девчонка зарыдала при виде дивана, на котором я любил сидеть. Мими старалась быть с ними ласковой, раздаривала принадлежавшие мне мелочи, но ее существование превратилось в ад. Под покровом ночи группиз пробирались в сад и устраивали засады, надеясь, что появлюсь я. Мими долго не хотела расставаться со своим домом, но потом решила переехать. Я купил ей виллу на берегу моря. И она тоже оказалась в одиночестве. Такие дела. Безумная любовь одних обрекла на одиночество многих других.

Мы тоже были одиноки. Одиноки в окружении миллионов людей. Как в пузыре. Мы стали номером один в мире. И наблюдали, как поднимается и набирает силу наша огромная волна. Пора было присмотреться к ней поближе. Пора было отправляться в мировое турне.

Сейчас я спокоен; я закрываю глаза и пытаюсь услышать у себя в голове шум шестидесятых. Не уверен, что об этом можно рассказать. Каждая прожитая нами секунда спрессовывалась в целый век. Если я сконцентрируюсь, то смогу хотя бы примерно восстановить свои тогдашние чувства. Смогу коснуться пальцем мгновения, когда мы садились в самолет. Впереди, в бизнес-классе. Стюардессы нам улыбались; не сомневаюсь, что мы могли их всех перетрахать. Четырех британских парней, выросших на beans, [12] потчевали лангустами и поили шампанским. Брайан предупреждал нас, чтобы много не пили, потому что по прибытии планировалась пресс-конференция. Но мы плевать хотели на его предупреждения. Он знал, что свою работу мы все равно выполним. Мы были накрепко спаяны друг с другом и сосредоточены на одной цели — достижении вершины. А для этого от нас прежде всего требовалось производить впечатление симпатяг. Все эти годы я прожил с приклеенной на лице улыбкой. Если нас спрашивали, что мы думаем о войне во Вьетнаме, мы отшучивались и переходили к другому вопросу. Мы совершали чудеса изворотливости.

Ваша нога ни разу не ступала на землю страны, а вас там ждут тысячи людей. Несмотря на холод и позднее время. Первые сцены массовой истерии происходили в аэропортах. Иногда у меня мелькала мысль, что это невозможно. Наверное, у меня что-то с глазами. Деформация радужки. И все, что я вижу, — не более чем глюки. Но все было реально. Так же реально, как то, что сейчас я сижу здесь и разговариваю с вами. По прибытии в Нью-Йорк я поднял руку, приветствуя толпу. Я был глава государства, английская королева, а они — мои подданные. Нас провели в зал, где уже собрались сотни журналистов. А может, тысячи, не знаю. Начнись в тот вечер третья мировая война, о ней никто бы даже не обмолвился. Американцы жаждали встречи с нами. Они хотели знать, как мы разговариваем, как ходим. Пока мы оккупировали только уши Соединенных Штатов. Но разочарование им не грозило. Мы были на высоте. Настоящие обаяшки. Наше чувство юмора подлило масла в огонь битломании. Понятия не имею, как нам это удавалось, но мы отвечали без запинки. Звучал очередной вопрос, и один из нас тут же находил что сказать, отпускал шутку или остроту. Помню, нас спросили, любим ли мы Бетховена, и Ринго ответил: «Да, особенно его стихи».

После пресс-конференции нас повезли из аэропорта на «кадиллаке». Прямиком в отель «Плаза». По дороге нас опять сопровождали вопли девчонок. В отеле, разойдясь по номерам, мы поразились количеству телеканалов. И не меньше часа сидели перед ящиком и балдели, переключая программы. Для нас это был стопроцентный символ излишества. Но мы не собирались расслабляться. Нас ждало главное испытание — шоу Эда Салливана. Участие в нем было все равно что паломничество в Мекку. Позволить себе провал мы не могли. Но все прошло грандиозно. За пятнадцать минут о нас узнала вся Америка. Родители, обеспокоенные истеричной реакцией своих детей, сразу успокоились, едва увидев нас. Особенно кукольное личико Пола. Я уверен, что наш успех объяснялся именно этим: мы олицетворяли укрощенное безумие. Бархатную революцию. Мы были ниспровергателями, но ниспровергателями вежливыми. Как если бы вломились в чужой дом и оттрахали хозяйскую дочку, но перед этим не забыли вытереть ноги о коврик.

От обилия телок у нас закипал мозг. Мы превратились в хищников. Они перестали быть для нас отдельными личностями. Мы видели только их тела, приносимые в жертву богам, то есть нам. Они были повсюду: прятались в шкафах и за занавесками, влезали в наши пиджаки. Мы трахались сутки напролет. Копы допускали к нам группиз и просто шлюх. Между тем, что происходило на сцене, и тем, что творилось за кулисами, лежала бездна… Там шла непрерывная оргия. Мы не знали удержу. Бывало, что я начинал с одной девчонкой, а кончал с другой. Меня без конца облизывали чьи-то языки. Позже я поделился впечатлениями от этого безумия с одним журналистом. Я раскаивался в содеянном — как будто в дерьме искупался. В то время у каждого из нас была пара. У меня первого. Но я был парнем, от которого тащились все девчонки мира, и не сомневался, что этим надо пользоваться. Честно говоря, хранить верность в подобных обстоятельствах было технически невозможно. У меня на коленях постоянно сидела какая-нибудь чувиха. В то же время я испытывал смутное чувство вины. Меня воспитали в строгих принципах, и вот теперь я их нарушал. Но разве найдется на свете мужчина, способный отказаться от всех женщин разом?

Наверное, в результате этих оргий во мне и родилась мечта об идеальной женщине, которая своим могуществом изничтожит остальных. О женщине, которая сумеет своей возвышенной любовью укротить все мои желания. О женщине, которая станет для меня единственной и неповторимой. Я перевидал кучу женщин — забавных, пикантных, удивительных, — но все они смешивались для меня в безликую массу, от которой веяло небытием. Поглощая в немереных количествах эту пустоту, я копил в душе фрустрацию, в результате чего появление Йоко перевернуло всю мою жизнь.

Безумие продолжалось, и ему не видно было ни конца ни краю. По-моему, мы почти не спали. Питались всякой дрянью. Я чувствовал себя погано. Растолстел. Едва миновало первоначальное возбуждение, мы начали задыхаться в этом балагане. Попробуйте представить себе, как мы жили. Куда бы мы ни приехали, все тут же бросались к нам, желая потрогать. Помню, на одной вечеринке кто-то отрезал у Ринго прядь волос. За нами гонялись. С криками и визгами. Мы прятались в отеле, но и тут нам не было покоя. Персонал требовал автографов. Копы, обеспечивавшие нашу безопасность, желали с нами сфотографироваться. Если мне случалось скривить рожу или вообще послать кого-нибудь в задницу, я знал: этот человек раззвонит повсюду, что я тот еще гад. Что у меня могут не выдержать нервы, ему и в голову не приходило. Я не имел права на отдых, не имел права быть собой.

В каждом городе в нашу честь устраивали приемы. Мы говорили Брайану, что не хотим на них идти, но отказаться от приглашения в посольство или в мэрию было довольно затруднительно. Все обращались к нам одновременно, стараясь выцарапать для себя хоть малую толику нашего внимания. Всегда находился кто-то, хватающий тебя за пуговицу со словами: «Помните меня? В шестьдесят третьем вы ели пончик с томатом, а я сидел рядом?» Я доставал сигарету, и ко мне немедленно тянулось полсотни рук с зажигалками. И каждому надо было сказать спасибо за заботу. Но, несмотря ни на что, я ощущал исходившую от них скрытую агрессию, нечто вроде подспудной извращенной ревности, некую жестокость, выражавшую примерно следующее: вы, ребята, за все заплатите. Мы вас очень любим, но не обольщайтесь: скоро мы вас раздавим. Мне было страшно. Временами мне бывало до ужаса страшно. Часто после концерта мы все вчетвером запирались в сортире. И переводили дух. Восстанавливали свою энергетику. Но люди тут же начинали беспокоиться. Они постоянно за нас беспокоились. Мы были самые опекаемые детишки на планете. Стоило мне кашлянуть, как все городские аптеки распахивали свои двери.