Поклонники Пита Беста пытались срывать наши выступления. Ринго получал письма с угрозами. Джорджу вообще дали в глаз. Нас даже охватило сомнение, может, мы и правда недооценили, как публика любит Пита. Но довольно скоро все кончилось. В итоге ведь ничего не изменилось. Прошло время, и его совершенно забыли. Несколько лет спустя Хантер Дэвис — парень, написавший нашу официальную биографию, то есть кучу брехни, где не могло быть настоящей правды, — рассказал нам, что стало с Питом. Он работал в булочной и за неделю зарабатывал столько, сколько мы за секунду, даже меньше. Ну и что, подумал я, мне от этого не жарко и не холодно. Он ухнул в преисподнюю, а мне чихать. Правда, мне и самому тогда было погано. Слава душила меня, и не было надежды на нормальную жизнь. Я сидел на героине. И вообще, еще неизвестно, рассуждал я, кому живется лучше — нам или булочнику. Хотя чего там, мне было до лампочки, что с ним стало. Какое мне дело до трупов, через которые нам пришлось перешагнуть? Мне задавали вопрос, почему мы ему ничем не помогли. Например, не купили ему дом? Потому. У нас своя жизнь, у него своя. Чтобы добиться успеха, надо вести себя жестко. Всегда. В этом дерьме каждый сам за себя.

После того как мы его вышибли, он попытался сколотить свою группу, даже не одну. Но у него не сложилось. А мы за это время выросли до небес. В Ливерпуле каждая собака знала его как ударника «Битлз», так что он и шагу ступить не мог, чтобы ему не напомнили, как он прокололся. Люди его жалели. Ну еще бы, парень, который почти стал частью легенды. Величайший в истории музыки рогоносец. Стоит мне хоть на секунду об этом задуматься, как я понимаю, что вся эта история не могла не спалить его. Я точно знаю, что он год прожил в доме у матери. Целый год никуда не выходил, валялся на диване и пялился в ящик. Но потом настал день, когда ему захотелось с этим покончить. Может, увидел нас по телику или прочитал про нас в газете. Трудно было не наткнуться где-нибудь на наши рожи. Ну он и решил со всем покончить. Мне рассказывали, что он предпринял две попытки, обе неудачные. Может, это его судьба — всегда и во всем лажать. Но вот чего у него не отнимешь, так это того, что Бест никогда не трепал про нас языком. Легко допускаю, что ему сулили миллионы, лишь бы разузнать про нас всякие пакости, особенно из времен Гамбурга, он же своими глазами видел все, что мы вытворяли, сидел, как говорится, в первом ряду. Должен сказать, что этим он вызывает у меня уважение. [10] В отличие от тех придурков, которые пишут обо мне книги по триста страниц и врут напропалую, как они со мной дружили, хотя на самом деле мы виделись раз в жизни, да и то не больше двух минут. Каждый считает себя вправе высказывать свои мысли по поводу моих мыслей, у каждого свое мнение о том, как я писаю, так что даже сейчас, разговаривая с вами, я не уверен, что я — это я.

Ну вот, мы добрались до середины лета шестьдесят второго года. Группа собиралась записать пластинку. Мы еще сами об этом не знали, но готовился взрыв. Наш продюсер намеревался принять самое активное участие в начинавшейся революции в звукозаписи. Звали его Джордж Мартин. При первом знакомстве он нас очаровал… своими шмотками. Он действительно одевался невероятно элегантно. И говорил безупречно правильным языком, что было нам в диковинку. Когда он открывал рот, нам казалось, что мы вдруг включили Би-би-си. Этот человек, чрезвычайно от нас далекий, первым сумел нас понять. Первым захотел иметь с нами дело. Большого риска нет, рассуждал он, но попробовать стоит. Он вовсе не считал, что нашел золотую жилу. Он и представить себе не мог, на что мы окажемся способны и какую гениальную музыку будем сочинять. Он сам это говорил. Говорил, что ему понравились наше обаяние, наш юмор и наша оригинальность, но что он даже не подозревал, чем мы станем. Насчет обаяния он совершенно прав. Мы были симпатяги. И между нами существовала мистическая связь. Ринго идеально вписался в группу. Мы превратились в единое существо о четырех головах, и в этом была наша сила. Мы помогали друг другу, защищали друг друга и друг друга обожали.

Хочу сразу кое-что сказать о Джордже Мартине. Благодаря своему великолепному знанию классики он помог нам утолить нашу безумную жажду творчества. Мы первыми стали использовать в рок-музыке струнные. В общем, мы объясняли ему, чего хотим, а он все исполнял. Я вовсе не принижаю его заслуги. Просто меня бесит, когда его называют пятым битлом. Нет никакого пятого битла. Слишком много козлов мечтают примазаться к чужому пирогу. Только без нас ни фига нет. Нет нас — нет никакой истории. Ни одной ноты, ни одной мелодии. Наверное, зря я это говорю. Скорее всего, он вписал в страницы нашей славы свою запятую. И это уже очень много.

Мы сыграли ему все свои композиции и договорились насчет Love Me Do.Пластинка вышла, и мы ночи напролет сидели возле радиоприемника в ожидании, когда нас будут передавать. Вот тут Брайан развернулся вовсю. Не знаю, что именно он сделал, явно какой-то шахер-махер. Чтобы вами заинтересовалась Би-би-си, надо было войти в первую двадцатку. Он отправил предварительный заказ на покупку большой части тиража, то есть искусственно вздул наш рейтинг, и таким образом мы всплыли на поверхность. Пусть это было не бог весть что, но наш сингл попал в национальные чарты. Записали второй, и он хорошо разошелся. Тогда нам предложили записать альбом. Что мы и сделали — за один день. Все казалось до странности простым. Как будто что-то вдруг вырвалось на свободу.

В то время мы выступали практически каждый вечер. Еще раз съездили в Германию, потом катались с гастролями по Шотландии и по всей территории Соединенного Королевства. Мы чувствовали, что дело пошло. Но главное, девушки вокруг нас впали в безумие, это была настоящая истерия. Вот это было клево. Синтия, с которой мы познакомились, когда меня никто не знал, пугалась, слыша, как они хором орут мое имя. Ей же приходилось делить меня с другими. Кроме того, ей не следовало высовываться. Брайан твердо настаивал, чтобы она оставалась в тени. Никто не должен был знать, что у меня есть девушка. Это могло повредить нашей карьере. Вспоминая об этом, я прихожу к выводу, что мои жены оказались в диаметрально противоположных ситуациях. Синтия не имела права на существование, а сейчас я сам не существую без Йоко. Разве не символично: я сделал все, чтобы разрушить то, что было мной сделано раньше?

Но в то время я был стойким оловянным солдатиком. Правда, вскоре жизнь шарахнула солдатика дубиной по темени. Синтия сообщила, что она беременна. Ей хотелось невозможного — чтобы я запрыгал от радости. А я даже говорить не мог. Хуже ничего и быть не может, вот что я подумал. Все пропало. Моя карьера погибла. Придется мне на ней жениться. Об этом станет известно. Я представил себе заголовки в газетах: «Леннон женился! Леннон стал отцом!» Кто купит пластинку женатого мужика с ребенком? Да, знаю, знаю… Довольно мерзко сейчас об этом говорить, но тогда у меня было ощущение, что небо обрушилось мне на голову. Мы только-только выбрались на серьезный уровень, и существовал вполне реальный риск, что эта новость оттолкнет фанов. Не исключаю, что подобные мысли возникли у меня не без влияния Брайана, который охотно подливал масла в огонь. Не думаю, чтобы он действительно опасался чего-то такого, скорее подсознательно мстил мне за то, что я выбрал не его.

Я отправился к Мими и все ей рассказал. Я нуждался в поддержке с ее стороны. Но мы нарушили все приличия, чего она терпеть не могла. Она вообще недолюбливала Синтию, а тут еще выяснилось, что та забеременела до свадьбы. И Мими выслушала меня очень холодно. Она умеет быть жуткой занудой. На свадьбу она не придет, сказала она. Никто из родственников на ней тоже не появился. У нас получилась свадьба-призрак. Никто ничего не знал, даже Ринго не сказали. Он слишком недавно попал в группу, и мы не торопились доверять ему свои секреты. Позже, когда он про все узнал, то здорово обиделся. Хотя должен был мне спасибо сказать за то, что я избавил его от участия в этом мероприятии. Мрачнее не бывает. Синтия сказала, что наша свадьба больше смахивала на похороны. Чистая правда. В тот день я словно умер. Я согласился нести ответственность за ребенка, но я его не хотел. Я был молод, весь мир скандировал мое имя, и я боялся, что умру, настигнутый нормальной жизнью. Смириться с этим я не мог. Я выполнил свой долг, женился, но на этом — точка.