Во время первых гастролей мы без конца задавали друг другу один и тот же вопрос: «А где же Элвис? А где же Элвис?» У нас это стало дежурной шуткой. Мы с кем только не встречались — с самыми знаменитыми актерами, самыми недоступными звездами; все хотели с нами познакомиться, но — никакого Элвиса на горизонте. Брайан попытался организовать встречу с помощью Паркера, но там все время что-то не складывалось — то место неудобное, то с транспортом проблемы. Мы-то, конечно, жаждали этой встречи. Он же был наш мэтр, наш бог. Мы и Америку-то любили только потому, что это была его страна. Но делать нечего, он нас откровенно мурыжил. И вдруг решился. В то утро я проснулся и понял, что мне снилось лицо матери. Она назвала своего кота Элвисом. Сколько дней мы с ней провели, слушая его записи. И я опять задумался о той сволочи, которая ее убила. Если бы она была жива, думал я, то вместе со мной могла бы посмотреть этот сон.

Встреча проходила в доме, который он снимал в Калифорнии. Кажется, он как раз работал над одним из своих бесконечных бездарнейших фильмов. Вокруг него крутилась целая толпа. А мы передвигались небольшой тесной группой, и мне это нравилось гораздо больше. Мы расселись вокруг него как вокруг гуру. Задним числом я понимаю, что вид мы имели кретинский, потому что сидели и пялились на него. Но, черт, это же был Элвис. Он не улыбался, не старался помочь нам снять напряжение. Что-то во всем этом было от атмосферы Ялтинской конференции, только в мире музыки, — совещание на высшем уровне. Встреча двух непохожих друг на друга миров. В конце концов он встал и начал рассказывать нам про свою мебель. Мы обалдели: у него в гостиной стоял стол для бильярда, по-моему, даже не один. Но главное — телевизоры. Всех марок и моделей. Именно там я в первый раз увидел телевизионный пульт. Он показал нам, как им пользоваться. Мы были рядом с Элвисом и ахали от восхищения перед какой-то фигней, которой можно на расстоянии переключать программы.

Чуть позже я сказал нечто такое, что его обидело. Я сделал это не нарочно. Заговорил о его первых дисках, подразумевая, что, может быть, ему имеет смысл вернуться к тому направлению. Он посмотрел на меня так, как будто хотел сказать: да кто ты такой, говнюк мелкий, чтобы мне указывать? Он улыбался улыбкой вежливого убийцы. Странная это была встреча, правда странная. Теплая, спокойная, симпатичная, но за внешним спокойствием ощущалась какая-то жесть, какая-то подспудная боль. Элвис понемногу расслабился, разулыбался, но мы для него все равно оставались четверкой английских паршивцев, занявших его место. В конце концов, поскольку он не отличался разговорчивостью, мы решили спеть. Пару-тройку песен, просто для того, чтобы не признаваться самим себе, что вся эта встреча оказалась пустышкой. На минутку в комнату заглянула его жена; ее появление произвело такое же странное впечатление, как бильярд: он нам ее показал, и — хоп! — она тут же испарилась. Чего он боялся? Что ее мы у него тоже уведем? Поразительно, но Присцилла, похожая на печальное домашнее животное, навела меня на мысли о Синтии. [9] Возможно, это единственное, что у меня с ним было общего. У нас были одинаковые жены. Женщины, существующие в тени нашего эго.

Мы не сказали ему, какое восхищение он нам внушает. Он и сам это отлично знал. Мы же не собирались лизать ему задницу, понимая, что он-то не в состоянии высказаться о нашей музыке. Вообще-то нам на это было плевать. В тот вечер мы взяли на себя роль фанов. Фанов, затмивших своего кумира. Несколькими годами раньше я из кожи вон лез, чтобы на него походить. Носил взбитый надо лбом кок. Ходил в кожаной куртке и джинсах как у Элвиса. У меня был такой хулиганский вид, настоящий тедди-бой. Мими бесилась. Она надеялась, что это все подростковые штучки, которые скоро пройдут. Но я-то знал, что таким способом самоутверждаюсь. Музыка разбудила меня, разбудила навсегда. В то же время я постоянно пытался щадить Мими. Она понятия не имела о том, на какие глупости я был способен. Ее любовь я воспринимал как границу, своего рода предел для своих закидонов. Я уже много лет с ней не виделся, но часто говорю с ней по телефону, интересуюсь, что у нее новенького. Она всегда говорит одно и то же. Что я никогда не договариваю до конца ни одного предложения и что я слишком щедр. Думаю, сейчас она уже привыкла к тому, что я стал тем, кем стал. Поначалу ее больше всего выводила из себя гитара. Она повторяла, что все это ни к чему, пустая трата времени. В точности ее фраза, ставшая знаменитой, звучала так: «Гитара — это прекрасно, Джон, но гитарой ты себе на жизнь не заработаешь». Я ее хорошо запомнил, потому что вставил эти слова в рамку и подарил ей. Она повесила рамку у себя над камином.

Чтобы не расстраивать Мими, я не говорил ей, что часто вижусь с матерью. Она любила меня материнской любовью и испытывала материнский страх меня потерять. Но долго прятаться не получилось. Мы же ходили по всему городу. И тетушка узнала правду. Сестры крупно повздорили. Мими обвинила мою мать в том, что из-за нее пошла насмарку вся проделанная ею работа по моему воспитанию. Сначала она самоустранилась, и вот вам, пожалуйста, снова возникла, чтобы оказывать на меня дурное влияние. У меня тогда как раз был кризис переходного возраста с присущими ему всплесками несправедливого гнева, а потому я действительно с трудом выносил Мими. Мне опротивела загнанная в узкие рамки жизнь. Мать стала для меня глотком свежего воздуха. После их ссоры я решил, что перееду к матери. Верну себе законное место на семейных фото. Но продлилось все это недолго. Дайкинсу мое вторжение совсем не понравилось. Он не возражал, чтобы его жена виделась с сыном, но не желал терпеть его возле себя сутки напролет. Я довольно быстро просек, что из моей затеи ничего не выйдет. Я имею в виду, что до разборки у нас не дошло. Я ушел до того, как ситуация обострилась. Меня столько раз бросали, что у меня выработалось особое чутье: я обрел способность понимать, что пора убираться, до того, как мне укажут на дверь.

Все эти дни я никак не общался с Мими. Представляю, каково ей было — вдруг остаться одной. Вернулся я вечером, вошел в дом, стараясь не шуметь. В гостиной никого не было. Наверное, она сидела у себя в спальне. Я немного постоял перед дверью, размышляя, постучать или не надо. Но что я мог ей сказать? И я пошел спать. В моей комнате царил идеальный порядок. Постель была застлана чистым бельем. Здесь всегда было как-то холодновато, но в тот момент этот холод растрогал меня до глубины души. Это был холод, который всю жизнь любил меня больше всех на свете. Я без сил рухнул на кровать и заснул. Наутро я встал, слегка побаиваясь предстоящей разборки с Мими, но оказалось, что она уже ушла. На кухонном столе меня ждал завтрак из моих любимых блюд. При виде этого стола, сервированного с такой невероятной деликатностью, на глаза у меня навернулись слезы.

После этого случая я старался максимально щадить ее чувства, но это у меня плохо получалось. Она уже поняла, что к учебе я равнодушен. Меня интересовала только музыка. И с матерью я продолжал часто видеться. Мы играли дуэтом. Слушали пластинки на ее большом патефоне. Жизнь в ней била через край, она вечно что-то выдумывала. Помню, однажды нарисовала на стене ванной огромную желтую бабочку. И приписала внизу: «Если хочешь, чтобы твои зубы были такого же цвета, как крылья бабочки, нет ничего проще: просто перестань их чистить». Время с ней пролетало незаметно. Но вот наступал миг прощания, и я воспринимал его как ожог. Миг расставания. И тут меня словно шарахало мордой об стол, потому что я вспоминал: она же меня бросила. Моя любовь превращалась в кошмарную боль. Я чувствовал растерянность, не знал, что думать, не хотел ее больше видеть, ведь она причинила мне слишком много мук, а потом я по ней тосковал, как не тосковал никогда и ни по кому другому, и мечтал поскорее увидеться с ней снова. Мое сердце без устали выплясывало этот танец. В сущности, мы с ней были очень похожи, почти одинаковые. Она была в семье паршивой овцой; читая в моем школьном дневнике замечания типа: «Прогулял урок», она почти гордилась мной. И постоянно давала мне понять, что ценит меня очень высоко. Внушала, что жизнь — вовсе не там, где остальные хотели бы ее видеть. Надо идти своей дорогой и не экономить на возможных страданиях. Именно она подтолкнула меня на создание первой группы.

Думаю, она хотела через меня пережить все то, что упустила сама. Она так мечтала петь, выступать на сцене. И в самом деле выступала, но совсем недолго. Почему — не знаю. Ей так упорно твердили, что она все делает неправильно, что в какой-то момент она решила стать домохозяйкой и этим ограничиться. Мечта о славе и богемной жизни сдулась под влиянием реальности. Зато она поддерживала меня. Я объяснил нескольким приятелям, что мы прославимся и разбогатеем, что все девчонки будут от нас тащиться, и все тут же записались в группу. Я назвал ее The Quarrymen— по названию нашей школы. Так началась история «Битлз». Можно еще добавить, что началась она в сортире. По-моему, раньше я об этом не упоминал, но сообщение о рождении группы я сделал именно в школьном сортире.