— Кроме указания на древнее племя инков, ничего.

— Инки… инки… Какое число у инков было самым любимым?

— Пять. Я часто встречала именно эту цифру в их древних письменах.

— Правильно. Цифра пять в римском написании — это что? Это V. То есть…

— То есть… виктори? Победа?

— Верно. Что может означать «победа»?

— Победа в войне. Например, Второй мировой.

— Тогда сорок пятый год!

— Хорошо. А началась она в тридцать девятом.

— А что если взять не год начала, а год прихода к власти Гитлера, развязавшего войну?

— Тогда тридцать третий год.

— Попробуем сложить тридцать три и сорок пять. Получается семьдесят восемь. Что это нам дает?

— Ничего… но старое пророчество на входе в лабиринт гласит, что вычитание бывает эффективнее сложения, ибо «вычитая, вы исходите из малого и добиваетесь большего».

— Сорок пять минус тридцать три будет двенадцать!

— Двенадцать — это число апостолов. Из них вычитаем тех, кто написал Евангелия.

— Остается восемь. То есть…

— То есть… Eight. А на других языках?

— Otto, хати, восемь, acht..

— Стоп! Acht! Но все священные обряды племен инков проводились ночью.

— Неужели имеется в виду Nacht?

— Да, если прибавить к «ахт» священный для инков знак N, получится именно Nacht…

— То есть… ночь. А ночь — это…

— Это имя одного из вождей племени времен завоевания конкистадоров.

— Это его второе имя, а первое — Дезума.

— Значит, Дезума!

Стоит ли говорить, что, набрав имя вождя, герои получили доступ к тому, что искали, и обрели вечное счастье. Или спасли мир. Или еще что-то в этом роде.

На экране с утроенной скоростью побежали финальные титры, а Глебов все сидел, пялясь в пространство перед собой. Затем как будто очнулся и выключил ящик. Выключил с досадой, ибо чувствовал себя обманутым. Казалось, что четкая логика героев способна вскрыть любой ключ к любой загадке, но только один Глебов не понимал этой логики. «Наверное, образования не хватает, — с досадой подумал он. — Надо было высшее получать».

Лежа в постели и прислушиваясь к равномерному посапыванию жены под боком, Глебов впервые с раздражением подумал о ее непрошибаемом спокойствии. Нет чтобы тоже увлечься фильмом — в конце концов, жена она или кто? Но это раздражение быстро прошло, уступив место какому-то возбуждению. Он почему-то вспомнил отца, вспомнил автобазу, вспомнил армию. И если перед литературными героями в минуту смертельной опасности часто проносится их жизнь, то перед Глебовым пронеслось что-то вроде избранного. Но пронеслось не хаотично, а как-то упорядоченно, словно имело некую скрытую систему. После этого заснуть Глебов уже не смог — просто лежал и думал.

В шесть утра он неожиданно растолкал жену.

— Чё?! — дернулась она всем телом и испуганно заморгала сонными глазами.

— Слушай, Наташка, — прошептал Глебов. — Когда я родился?

— Ты что, Егор, спятил? — едва не поперхнулась от удивления жена.

— Нет, не спятил. Это я так спросил, чтобы тебя навести на мысль.

— Какую еще мысль?! — всполошилась жена. — С Ванькой что-то случилось?!

— Да нет, — отмахнулся, поморщившись, Глебов. — Ты послушай! Я родился 10 января. А мой отец?

— А то ты сам не знаешь.

— Нет, ты мне скажи.

Жена, наконец, поняла, что с детьми все в порядке, откинула голову на подушку и зевнула.

— Это обязательно в шесть утра обсуждать?

— Обязательно, — отрезал Глебов. — А мой отец 15 марта. Понимаешь? Тридцать пять дней разница.

— Невероятно, — вяло отозвалась жена. — И чё мне теперь, пойти повеситься?

— Да при чем тут «повеситься»?! — едва не закричал от возмущения Глебов.

— Не ори. Ваньку разбудишь.

Глебов чертыхнулся и зашипел.

— Мой дед родился двадцатого мая, понимаешь? Разница с отцом сколько? Правильно! Тридцать пять дней. Но и между мной и Ванькой разница в тридцать пять дней, врубаешься? Везде тридцать пять дней!

— И чё?

— Хватит «чёкать». Ты лучше отсчитай тридцать пять дней с начала года.

— Не буду, — буркнула жена.

— Выходит 4 февраля! — торжествующе закончил Глебов. — День рождения Анюты.