Я обнаружил, что стою с закрытыми глазами, уже не знаю как давно. И еще почувствовал руку Йевелин в своей руке. В обеих руках. Будто бы изнутри. Будто она была внутри меня и оттуда, изнутри, касалась моих ладоней. Или я был внутри нее. Разница совсем не ощущалась.

Голос Ристана шел извне, словно сквозь слой неосязаемой душной ваты, холодной и липкой, как паутина, и абсолютно черной. И в этом голосе я теперь явственно слышал ужас — беспомощный и всесильный, я знаю его, я видел его раньше в ее глазах…

— У него своя игра… Демон безымянен, и у него своя игра. У вас свои игры… у каждого… и своя игра для двоих. Два человека в демоне… и два демона в человеке. Так нельзя. Демон сказал: нельзя. Он этого не хочет. Вы не должны… Так… нельзя…

Я увидел свет.

Много мучительно-красного света; так, наверное, видит мир младенец через миг после того, как покидает утробу матери. Сквозь этот свет виднелся мир. Мой мир. Твой. Наш?.. Далеко-далеко, в багряной дымке, неизвестный, неинтересный… ненужный… Нарисованный. Нарисованный мной.

Боги, что с нами?

Я заставил себя открыть глаза. Ноги держали плохо, и я покачнулся, когда шагнул к Йевелин. Ристан смотрел на нас, но его глаз я не видел — их подернула красная дымка.

Вздохнула Йевелин — шумно и очень удивленно. Что увидела она? Йев, что ты увидела?

— Ристан… — в ее голосе звучала неуверенность, смешанная со страхом.

Это словно привело меня в сознание. Я тряхнул головой, выпрямился, осмотрелся, радуясь вернувшейся ясности взгляда. Лицо Йевелин было совсем белым, а лицо Ристана — таким же приветливо-сочувствующим, как когда я впервые увидел его внизу, и внезапно меня захлестнула волна нелепого, радостного облегчения.

— Я подумала… — по губам Йевелин скользнула неловкая улыбка, я и понял, что она чувствует то же самое. — Подумала, если это действительно так… возможно, вы пришли, чтобы убить нас.

Ристан спокойно, отечески улыбнулся.

— Ты совершенно права, — сказал он. И я впервые узнал, что такое тьма.

— Мертвы?!

Стул с грохотом падает на пол. На полу ковер — черный, мягкий и теплый, как тьма. Но от этого грохота лопаются барабанные перепонки.

— Ты сказал, они мертвы?! Оба?!

— Да, милорд. Простите…

— Как? Почему?!

— Неизвестно точно. Какой-то трактир на дороге к заливу. Они встретились там с человеком, выдававшим себя за пилигрима. Поднялись с ним наверх, а через четверть часа пилигрим спешно покинул трактир. Хозяину это показалось подозрительным, он поднялся… Уже ничего нельзя было сделать.

Грохот… какой грохот… как мучительно, как… Перестаньте… нельзя…

— Что с телами?

— Похоронили в тот же день. В ближнем селе. Зачем же так громко… зачем? Перестань, пожалуйста… зачем?..

— Где этот пилигрим?

— За ним послали погоню, но он нашелся меньше чем в миле от трактира. Он… был разорван на куски. Наверное, волки. Милорд? Какие будут дальнейшие распоряжения?

Просто замолчи… замолчи и дай мне… самому…

— Милорд?..

Страх. Да? Страх? Надо содрать с тебя кожу за такие известия… Четвертовать… на кол… на дыбу… тебя, раз некого больше, боги… Что же еще?

Что же теперь остается?

— Ты можешь идти.

Что же теперь остается? Кроме этого грохота…

Он зажимает уши и опускается на колени. Голова всё ниже, ниже, ниже… Не надо… пожалуйста…

Грохот смолкает.

Но он все также стоит на коленях в бессмысленной черной комнате, зажав уши руками и низко склонив голову.

Что-то текло мне в рот, и повсюду пахло землей.

Я очнулся от двух этих ощущений — слившись воедино, они как будто стали чем-то третьим… чем-то большим составляющим. Открывать глаза было больно, словно веки внутри наполнены осколками стекла. Собственное лицо казалось мне посмертной маской — кожа на нем стянулась и словно затвердела. Тело меня не слушалось, и отчего-то я не мог сглотнуть.

Кажется, именно в этот миг я вспомнил, что произошло.

Впрочем, нет… я не мог этого вспомнить. Или оно не произошло. Наверняка нет — всего лишь воображение. Или сон. Или что-то еще, но явью оно быть не могло, хотя я чувствовал этот удушливый, сладковатый запах земли и что-то текло мне в рот… текло, а я не мог проглотить… Что-то не так с моим горлом.

Я снова попробовал открыть глаза, превозмогая дикую боль в ресницах. Честное слово, у меня болели ресницы. Никогда не думал, что такое возможно. Их будто жгло огнем, и сквозь их подрагивающие, непомерно огромные силуэты я видел небо. Темно-серое, пасмурное. С неба падали листья — желтые и красные, но желтых больше. Крупные, будто вырезанные чьей-то умелой рукой… сначала нарисованные, а потом вырезанные.