Шрифт:
И ему захотелось прикрыть их своей шинелью.
В комнате Тани стояли ее кровать, маленький столик с овальным зеркальцем и фарфоровыми безделушками, детское кресло, в котором теперь сидела наряженная в шелковое платье кукла с прозрачными стеклянными глазами.
На письменном столе лежали толстый, как кирпич, «Курс нормальной анатомии» и учебник хирургии. Отдельной горкой возвышались книги-любимицы, их Таня перечитывала помногу раз: «Овод», «Как закалялась сталь», «Том Сойер». Любовь к ним не проходила, а приобретала особенный, полный какой-то невыразимой прелести смысл. Но рядом с ними уже лежали выделенные в особую аккуратную стопку «Анна Каренина», «Мадам Бовари», тургеневская «Первая любовь». К ним уже тянулась Таня, ища ответов на волновавшие ее вопросы, чувства.
Словно два мира раскрывались перед Таней — мир медицинских знаний, где все было разложено по полочкам и человек рисовался в виде обнаженной сложной машины с многочисленными колесиками и винтиками, которые следовало изучить, чтобы потом, будучи врачом, — предохранять его от губительного влияния всяких болезней, — в этом мире все было ясно и выверено — от сердечных мышц и мозговых полушарий до тончайших нервных нитей.
Это был мир будущей профессии, суровый, еще не изведанный до конца и все более ее увлекавший. Таня входила в него, жадно поглощая, зазубривая тысячи анатомических терминов, ломая язык всякими «venae jugulares» и «arteriae carotides».
Но у Тани был и другой мир, играющий всеми земными цветами и красками, — мир радостей и печалей, смутных надежд и разочарований, предчувствия любви и тайных мечтаний.
Приятно было отложить учебники, забыв на время об анатомии и фармакологии, и надев любимое платье и праздничные туфли, чуть-чуть припудрив нос, бежать вместе с подругами в студенческий клуб на танцы, на новый фильм или спектакли. Потом возвращаться домой в звонкоголосой компании студентов, незаметно отделиться от нее, идти под руку с тем, кто не раз своим застенчивым и в то же время зовущим взглядом перехватывал ее взгляд, робко ронял первое ласковое слово, — идти и слушать его вздохи. И когда, ободренный ее вниманием, он, прощаясь, дольше обычного задержал ее руку, отдернуть ее с обиженным видом, скрыться за дверью, хлопнув ею перед самым носом огорошенного вздыхателя.
Счастливая, бездумная пора! Чистота и ясность дремлющей, незамутненной страстями души, ежеминутно готовый запить родник безудержного веселья, первое пробуждение еще незнаемых чувств.
С жадностью прочитывала Таня книги, в которых герои, жертвуя собой, бросались в бой за справедливость. Смотрела фильмы, изображающие военные подвиги, и мысленно ставила себя на место героев.
Она воображала себя то ученым, подобно Софье Ковалевской, то искателем сказочной живой воды, воскрешающей мертвых.
В поэтическом мире ее мечты уже присутствовал некто, невнятно волнуя ее душу, наполняя ожиданием близкой встречи.
Этот неизвестный герой наделялся благородными чертами любимых, вычитанных из книг образов. Он был бесстрашен, умен, справедлив, добр, честен, талантлив. Это был сказочный витязь в серебряных латах.
Он вел ее через опасности, через глубокие пропасти, бушующие моря и непроходимые горы, через сомкнутые ряды озверелых врагов. Он поднимался с ней в стратосферу, опускался на дно океанов, шел через льды и снега Арктики, через пустыни и дебри. Всюду был он. Она шла в мечтах рука об руку с ним.
…Уже давно разошлись гости и все спали в семье Волгиных, а Таня, возбужденная, лежала в своей постели и не могла уснуть.
Перед ней беспорядочно проплывали обрывки новогоднего торжества. Вот она произносит тост, вот рука Юрия лежит на ее поясе и он кружит ее под страстную мелодию штраусовского вальса… А вот они идут по улице, и снег хрустит под их ногами, и белые шары фонарей льют свой холодный свет, а Юрий рассказывает о Москве, о кремлевских башнях и мавзолее Ленина, о московских улицах и мостах, о подземных залах метро, о Третьяковской галерее…
И еще что-то вертится в голове: какие-то лица, радужные фонтаны света, звучит в ушах знакомая мелодия.
Таня вскакивает с постели. Кровь стучит в ее висках.
В комнате — мягкий, разжиженный уличным светом полумрак. Таня подходит к окну босая, в одной легкой рубашке. В раскрытую форточку летят снежинки, падают на пышущее жаром лицо, на голые плечи. Таня поеживается, словно от щекотки. Ей хочется смеяться. Широко раскрытыми светящимися глазами она смотрит на улицу. Там плывут какие-то неясные тени.
Из горницы чуть слышно доносится глухой звон часов. Уже четыре часа новый год шествует по миру. Но до рассвета еще далеко… И как хочется, чтобы странная, не похожая на другие ночь продолжалась бесконечно…
По телу Тани пробежала теплая дрожь. Заложив за шею руки, Таня потянулась, громко вздохнула.
— Сестра, ты не спишь?! — послышался позади тихий удивленный голос Кето.
Таня вздрогнула, подбежала к невестке, которая ночевала тут же.
— Катя, милая, — горячо зашептала Таня, — как мне не хочется, чтобы ты уезжала. Я хочу, чтобы ты все время была с нами.